-- Кто тут? -- спросила она немного испуганная.
-- Это я, Оленька, -- отвечала ее мать, наклоняясь над ней чтоб поцеловать ее: -- я слышала, что ты не спишь, мне и самой не спится, я пришла поговорить с тобой, посидеть у тебя на постели.
И, говоря это, Катерина Дмитриевна села подле дочери и обняла ее.
Оленька не устояла против материнской ласки: в этом голосе, в этих простых словах было столько сочувствия ее горю! Она поняла это, и положив голову на грудь матери, заплакала пуще прежнего.
-- Полно, Оля, полно, душа моя, -- говорила Катерина Дмитриевна, -- не плачь, слезами не поможешь. Что же делать! Видно Богу не угодно было твое счастье: грех роптать. Я и сама надеялась. Тебе простительно было ошибаться, а мне, в мои лета, не надо было доверяться людям. Полно, Оля, не стоит он твоих слез, если не умел оценить тебя, не стоит он, чтоб ты о нем думала.
Оленька не отвечала ни слова, но эти последние слова обидели ее: она отняла тихонько свои руки, которыми было обняла свою мать, отерла слезы и опять опустила голову на подушку.
-- Ты обиделась? Ты сердишься на меня за него? -- спросила Катерина Дмитриевна: -- Стыдно, Оленька, я тебя больше люблю, чем он, я бы жизнь свою сейчас же отдала, чтоб только ты была счастлива, чтоб ты вышла замуж за князя Юрия Андреевича.
-- Этого не будет никогда, это невозможно, маменька, -- сказала тихо Оленька.
-- То-то и есть, что было возможно, что мы с тобой понадеялись, поверили в твое счастье, и обманулись обе. Оленька, мы обе виноваты, -- продолжала Катерина Дмитриевна, -- мы обе с тобой во многом сами виноваты -- я особенно.
-- В чем же, маменька?