-- Это не мысли, а предчувствия, -- отвечала Катерина Дмитриевна, глядя на дочь, -- да лучше не говорить об этом. Хорошо же я тебя утешаю, -- прибавила она, стараясь улыбнуться: -- я рада только одному, что мы с тобой сказали правду друг другу; мне было тяжело молчать и слышать каждую ночь, как ты плачешь потихоньку.
Оленьке тоже было легче на сердце. Сердце человеческое, особенно сердце женщины, так устроено, что ему надо иногда открыть другому любящему сердцу то, чем оно жило втихомолку, радостью или горем.
Глава XIV.
Горе за горем.
Предчувствие Катерины Дмитриевны сбылось, и скорее, может быть, чем она ожидала. Через неделю после этого разговора с дочерью она занемогла серьезно. Доктор уверял ее и всех родных, что в болезни ее нет ничего опасного, но она чувствовала себя нехорошо и сказала это Оленьке. В тот день, когда она слегла в постель, она знала, что уже не встанет, и старалась сбросить с души все земное и приготовиться к другой жизни.
Она недолго была больна -- всего две недели; опасное, безнадежное ее положение открылось всем только за два дня до ее смерти.
Дети собрались вокруг постели умирающей. Митю привезли из Петербурга, где он был помещен уже с год; не доставало только одного Саши. Он был так далеко: от него пришло письмо в самый день ее смерти, это письмо застало уже одно тело матери, около которого плакали ее осиротелые дети. Оленька не в силах была раскрыть письма; оно осталось на столе в пустой комнате, бывшей спальне Катерины Дмитриевны, около ее постели, из которой за несколько часов вынесли ее в залу холодную и бесчувственную.
Мысль о себе, о своем одиноком, почти беспомощном положении, и не приходила в голову Оленьки в эти минуты, несмотря на то, что все бы должно было ей напоминать об этом. Как будто во сне, в каком-то чаду она взялась сразу за свои новые, многосложные обязанности, отдавала приказания, заботилась о сестрах, старалась успокоить их своими ласками. Но все это она делала как бы невольно, не помня о том, что делает, а в голове и сердце ее была одна только мысль. У нее не было даже слез -- не было силы собрать свои чувства в молитву о горькой утрате.
А между тем дом наполнялся людьми чужими и близкими; все говорили с ней, все обращали к ней слова утешения, более или менее искренние, слова сожаления и ласки; надо было говорить, отвечать, и все это она делала как будто во сне. Странно, в эти минуты все видишь, замечаешь всякую пустую вещь больше даже, чем в минуты покоя, а между тем будто сердце умерло и не чувствует ничего! Оленька видела, как входили и выходили люди, кланяясь покойнице, видела, как зажигали свечи для панихиды, слышала, как кашлял дьячок и сбивался в пении, как плакали девушки в углу залы, и как кто-то говорил, что ей надо выпить воды, и дамы спорили о гофманских каплях; она все это слышала точно во сне!
Поздно в эту ночь, когда усталую и измученную Оленьку кое-как уговорили родные удалиться в спальню, подходя по привычке к кровати матери, чтоб проститься с ней, она увидела на столике нераспечатанное письмо.