-- Что с вами? Что такое случилось, княгиня? Позвольте спросить, ради Бога скажите, -- проговорила она дрожащим голосом: -- может быть, барон сообщил вам что-нибудь неприятное? И не случилось ли что-нибудь с князем? Что с ним, здоров ли он? Не о нем ли вы грустите?
-- Ничего не случилось, слава Богу, Юрий здоров, по крайней мере не болен. Успокойтесь, Юлия Федоровна. Вы отгадали, что мне о нем было грустно, но с ним ничего особенного не случилось, ничего нового.
-- О чем же вы грустите? -- спросила Юлия Федоровна с любопытством и говоря свободнее в этот раз, чем обыкновенно. Доверие, ей показанное, ободрило ее, польстив ее самолюбию.
-- Юрий грустит, вот отчего мне грустно, -- отвечала также откровенно княгиня: -- я знаю, что мой сын несчастлив и не доволен жизнью. Он много переменился в нынешний год, я это знаю по его письмам из деревни и по рассказам барона. Его лень прошла, он много занят и занят не без пользы для других, да самому-то ему недостает счастья: он молод, а молодость требует счастья!
-- Да, конечно, -- подтвердила Юлия Федоровна, глядя на нее вопросительно и не решаясь еще высказать свое мнение точнее.
-- Юлия Федоровна, скажите мне правду по совести, всю правду, -- сказала вдруг княгиня, оборачиваясь и глядя пристально на старушку: -- я знаю, как вы любите моего сына, как много о нем думаете, скажите мне, если вы что знаете, чего я не знаю. Вы верно слышали о его чувстве к Оленьке Озерской?
Юлия Федоровна остолбенела: этот прямой и решительный вопрос так неожиданно поразил ее, что она не знала что и как ей отвечать. Лгать она не умела, и притом она так уважала княгиню, что не могла говорить ей неправду, особенно когда она оказывала ей такое необыкновенное доверие. Не уверенная еще, как примет княгиня ее ответ, она молча опустила голову в смущении, как молоденькая краснеющая от робости девочка.
-- Юлия Федоровна, скажите мне, я вас прошу, -- продолжала княгиня тихим ласковым голосом, который у нее был так заманчив, когда она говорила от сердца: -- я мать его, мне жаль сына, мне хочется видеть его счастливым, наконец, я бы жизнь свою отдала за его счастье. Но он сам мне ничего не говорил, он скрытен со мной; я сама, может быть, отдалила его от себя, я виновата перед моим сыном. Но теперь у меня нет другого желания, никаких других планов: мне хочется одного -- его счастья! Скажите же мне все, что вы знаете, чтобы я знала, что мне делать.
Юлия Федоровна не верила ушам своим: гордая княгиня упрашивала ее, признавалась перед ней в том, что чувствовала себя неправой перед сыном, высказывала ей свою задушевную мысль. Она взглянула на нее: на этом лице не было и тени притворства или скрытности; оно выражало в эту минуту только прекрасное чувство материнской любви, самое лучшее, самое бескорыстное чувство в сердце женщины. Юлия Федоровна поняла все, взглянув на княгиню; она вскочила с своего места, взяла ее за руку и голосом дрожащим от радостного волнения проговорила:
-- Вы хотите его счастья? Вы ему позволите жениться на ней? В самом деле? С вашей стороны препятствия не будете? Так он будет счастлив, они будут счастливы оба! Я вам расскажу все, что я знаю.