Князю Оленька понравилась. Он, привыкший к светским женщинам и девушкам, почувствовал, глядя на нее, что почувствовал бы человек, которого с душной театральной сцены, обставленной декорациями, перенесли бы вдруг на свежий воздух под тень живых деревьев, освещенных серебряным лучом месяца. Перед ним показалась молодая девушка, непохожая в своей детской простоте на других ему знакомых; он с участием смотрел на нее, любуясь, и думал, что-то выйдет из нее?
-- Какая хорошенькая девушка была у вас сегодня, maman, -- сказал он княгине, когда все разъехались, и они остались втроем с Юлией Федоровной.
-- Которая? Кити или Оленька? Они оби хорошенькие, -- отвечала княгиня.
-- Конечно Озерская лучше той, -- отвечал он, -- и собой и всем лучше.
-- Да, она очень мила, -- отвечала княгиня, -- но такой ребенок еще.
-- Сколько ей лет? Лет восемнадцать?
-- Я думаю, будет восемнадцать; зимой будут выводить ее.
-- Как ее хвалят гувернантка и гувернер! -- заметила Юлия Федоровна; -- говорят, это просто ангел, да и все дети такие хорошенькие и так хорошо себя ведут.
И она стала рассказывать об их детских играх, потом перешла опять к Оленьке, рассказала, что она говорила с ней про цветы, и на этом любимом предмете своем остановилась так долго, что княгиня, удивленная ее необыкновенной разговорчивостью, должна была прервать ее, наконец, напомнив ей, что пора расходиться по комнатам.
Более недели спустя после этого обеда, князь поехал в Грачево. Там его ждали уж давно, но потом уж и перестали ждать. Катерина Дмитриевна даже немного обижалась этим невниманием с его стороны. Оленька вовсе о нем не думала. Опять в своей семье, окруженная домашним покоем, в кругу родных, она жила по-прежнему, и сердце ее билось теми же чувствами. Ее огорчало только иногда то, что она реже могла говорить с Неверским; он избегал встречи с ней и много занимался в своей комнате, -- "верно немецкими книгами", думала с досадой Оленька. Мимолетное впечатление светского общества давно рассеялось в ее мыслях. Она позабыла о светской жизни и светских людях.