-- Жорж, друг мой, не сердись на меня. Я не в укор тебе говорю все это. Прощаясь с тобой надолго, я хотела высказать тебе правду.
-- Вы в праве были упрекать меня, -- отвечал он. -- Но что же мне делать? Я чувствую это, теперь моих сил не достает для жизни, как я ее понимаю; я не способен еще на дело. Если б вы знали, какое тяжелое чувство набирается иногда на сердце человека, когда он недоволен собой, и еще тяжело это человеку гордому. Но вы не можете понять это чувство, всю жизнь свою вы употребили на добро и пользу, ничто у вас не пропало даром...
-- Я женщина, -- отвечала княгиня, -- и положение мое с твоим нельзя даже сравнивать; от нас привыкли меньше ожидать и потому ценят более то, на что мы оказываемся способными. Итак, ты поедешь за границу надолго верно, -- продолжала она, помолчав с минуту и переменяя разговор.
-- Право, не знаю надолго ли, -- отвечал князь, -- мне даже все равно ехать или нет.
-- Все-таки поезжай; ты увидишь много нового, и притом издали ты обсудишь вернее свое положение и поймешь, как лучше к нему примениться.
-- Хорошо, если бы так было, -- сказал молодой человек, невольно останавливая глаза на лежавшей рядом с его паспортом карте Европы и пролагая мысленно свой маршрут по ней.
Княгиня посмотрела на него пристально, подвинулась к нему ближе и тоже нагнулась над картой. С полчаса потолковали еще оба, вместе выбирая разные дороги, потом княгиня простилась с сыном и ушла к себе. Князь был расстроен, и растроган разговором с матерью. Грустный, недовольный жизнью и самим собой, сидел он в своем кабинете.
Глава XII.
Ненастные дни.
Прошло дней десять после праздника в Грачеве. Погода переменилась, к радости крестьян стали перепадать дожди, давно необходимые, и с неделю уже стояли серенькие, тихие дни, когда небо обкладывается кругом и дождь каплет без умолку, смачивая, наконец, давно жаждущую землю. Под вечер, в один из этих скучных летних дней, княгиня воротилась в Воздвиженское из Москвы, куда ездила провожать сына. Он уехал, и она возвращалась к своему дому, к своим занятиям. Но к грусти, которая глубоко врезалась в ее сердце, на этот раз примешивалось горькое чувство уныния, и как будто ропот начал возникать в первый раз в ее душе, колебля ее твердость. Грустно смотрел большой Воздвиженский дом ей навстречу, с крыши и балкона капал дождь, вода лилась ручьями из желобов в подставленные кадки, все окна были закрыты, и темно казалось внутри.