-- Как пусто без него Воздвиженское! -- сказала княгиня, обращаясь к сидевшей рядом с ней Юлий Федоровне, между тем как карета подъезжала к крыльцу.
Добрая немка, вполне разделяя ее чувство, с трудом удерживала две непослушные слезы, которые навернулись на ее сереньких глазах, при въезде в ворота, откуда за неделю выехал князь.
Пока княгиня пошла переодеваться, Юлия Федоровна, движимая своим добрым чувством, успела прибрать комнаты князя, так как это делалось при нем; открыла окна, чтоб освежить спершийся воздух, приказала развести огонь в камине его библиотеки и даже переменила засохшие цветы в саксонских вазах на его столе свежими, только что опрысканными дождем, цветами. Довольная тем, что вид комнат ее бывшего воспитанника был такой же при нем, она ушла наверх, в свою маленькую комнату, образец чистоты и порядка. Она знала, что княгиня придет на половину князя, и не ошиблась. С полчаса после приезда, отпустив управителя, встретившего ее на крыльце с донесениями, она пошла в библиотеку. Тихо отворяя дверь, она представляла себе, как самый вид этой комнаты изменился без него, и когда дверь отворилась, все в библиотеке было по-прежнему, как будто он только вышел из нее, -- на лице ее выразилось некоторое удовольствие.
-- Это Юлия Федоровна прибрала, как при нем было, -- сказала она, садясь за его стол.
Долго в этот вечер сидела тут княгиня Наталья Дмитриевна, слегка постукивая по столу тонкими, продолговатыми пальцами своих белых рук и глядя далеко в окно, откуда на нее смотрел темный пасмурный вечер, глядя далеко в темное будущее; наконец мысли ее стали оживляться и по временам в них как бы мелькала надежда на это неизвестное будущее. Ее энергический характер не поддавался унынию.
Тот же дождь, который, начиная с железной крыши дома и падая на цветущие террасы, обмывает богатое жилище княгини Горбатовой, льет ливмя и на деревянный дом в Грачеве и освежает зелень сада вокруг него. На террасе сыро, мелкой изморосью просачивается вода сквозь парусину, и нельзя решительно выйти из дому. Всему грачевскому обществу скучно, кроме детей и Оленьки. В первые годы молодости в девушке много ребяческого, живучего веселья; в эти годы все хорошо и весело, и первая любовь, такая же мимолетная, как это молодое время, как оно полна радости безотчетной. Она, может быть, пройдет, пройдет скоро, но и она хороша в свое время, как первая светлая мечта молодого сердца. Итак, Оленька была весела, несмотря на погоду. Вечером, за чайным столиком, она умела всем сообщать свою веселость; под звуки шипящего самовара, изредка заглушавшие стук дождя о стекла, всеобщее пасмурное расположение духа прояснялось, и под конец дня завязывался иногда веселый общий разговор, или Катерина Дмитриевна садилась за фортепиано, и все дети пели; потом маленьких уводили спать и двое старших пели то порознь, то вместе, и так проходило время незаметно за полночь.
И вот самовар уже на столе и свечи зажжены; со всех концов дома все сбираются в залу, и Оленька разливает чай; не забывает никого, всякому подает, как он любит, смешит детей, и сама помирает со смеху, слушая их глупости. Катерина Дмитриевна оживилась, иностранцы завели между собой какой-то задушевный разговор, а Саша старается рассмешить Неверского, который целый день не в своей тарелке. Ветер переменил теперь направление, и косой дождь сильнее ударяет в окна и в стены дома, а говор и смех девушки и детей как будто наперегонки с ним все живей, громче и громче.
-- Как Ольга нынче весела, -- заметил Саша Неверскому, -- чему она радуется? И дети за ней?
-- Все они дети, а Ольга Павловна больше всех может быть, -- отвечал, задумавшись Неверский, следя глазами за оживленной группой на том конце стола.
Катерина Дмитриевна встает и медленно выходит из комнаты, чай отпили; она берет карты и раскладывает в гостиной на столе гран-пасьянс.