Накануне отъезда, к вечеру, часу в восьмом, все трое ушли гулять через сад в поле. У Катерины Дмитриевны был какой-то прескучный господин, по делу, и она сама предложила молодым людям эту прогулку. Они долго ходили у реки, наконец, усталые пришли в беседку. Оленька села, прислонясь к дереву, на край скамьи, Саша подле нее. Неверский продолжал ходить взад и вперед перед ними, уверяя, что он не устал. Всегда веселый, Саша что-то пригорюнился, Оленьке тоже было грустно, да она хотела скрыть это от брата, а особенно от Неверского. С некоторых пор она стала скрывать свое чувство перед ним, верно догадавшись, что оно стало ему известно. Она старалась развеселить брата, разговорить его, но он отвечал нехотя, и разговор не ладился.
-- Полно болтать, Оля, как тебе не надоело, -- сказал Саша вдруг, перебивая сестру: -- мне что-то очень скучно, спой мне что-нибудь, я послушаю.
Оленьке не хотелось петь при Неверском в саду, почти глаз на глаз с ним. Ей казалось это неловким. Но Саша приставал; она должна была поневоле согласиться и, не задумываясь долго, спела первую песню, которая ей припомнилась. Песня была русская, заунывная и шла к ее голосу. У Оленьки был звучный голос, к которому более шли напевы грустные, чем веселые; переливаясь с ноты на ноту тихим legato, он был особенно мягок и хорош. Она глядела вперед на пропадающую вдали реку, и пела, и думала, и песня ее неслась далеко в чистом, тихом воздухе, и мысли неслись также далеко в эту минуту, как бы ища впереди ответ на этот вопрос, который так часто задаешь себе нечаянно: "Что-то будет со мной?"
Неверский, слушая ее, вспомнил, что может быть в последний раз ему приходится слышать ее пенье, он понял, что в Москве они не могут видеться так часто; что-то сказало ему в эту минуту, что, прощаясь с Грачевыми, он должен проститься навсегда и со всеми ощущениями, которые родились у него на сердце в это лето в деревне. Ему стало жаль их, ему не хотелось оторваться от тихого влияния, которое производило на него присутствие Оленьки. Ему пришло на ум попросить ее, чтоб она его не совсем забыла, чтоб она не отказала ему в дружбе и участии после, когда они будут встречаться реже. Он подошел было к ней, желая говорить, но в это время она кончила, и Саша заговорил с ней.
-- Ты стала лучше петь с некоторых пор, -- сказал он сестре, -- тебе надо будет взять учителя пения нынешнюю зиму.
-- Еще Бог знает, что будет зимой! -- невольно вырвалось у Оленьки. -- К чему загадывать наперед?
-- Что будет? Известно, что будет: ты будешь ездить в свет, будешь танцевать на балах, будешь веселиться.
Все это он проговорил скоро, по мере того как возвращалась его обычная веселость, и нимало не замечая, что на сестру и на Неверского слова его действуют неприятно. Ей не хотелось в эту минуту думать об удовольствиях, которые ожидали ее в свете; ее мысли были ближе: она думала о предстоявшей разлуке, о скучных осенних днях, о длинных вечерах без Неверского и брата, думала про свою любовь. А Неверскому этот намек на выезд ее в свет внушил тысячу скучных размышлений. Он ушел потихоньку из беседки и не приходил даже к ужину. Этот последний вечер прошел для всех невесело, особенно для Неверского. Мысль о предстоящей перемене тяготила его; вместо тихой деревенской жизни в Грачеве, близь Оленьки, его ожидал в Москве труд, часто неблагодарный; ему приходилось работать для существования, в ожидании какого-нибудь места, которое бы доставило ему более серьезное занятие, сопряженное, впрочем, с еще большим трудом. Картина будущности незавидная представлялась молодому человеку в этот тихий вечер, между тем как в ушах его звучал еще голос Оленьки, и чувство к ней просыпалось с новой силой в сердце. Он долго перебирал все предстоявшие ему трудности жизни, стараясь вглядеться в свое положение и встретить его с твердостью мужчины.
"Если бы у меня были родные, кто-нибудь, мать, сестры, мне бы легче было", -- думал он, соображая, сколько лет, может быть, ему придется бороться с жизнью прежде, чем он достигнет своей цели. Сердце его наболело от этих неприятных мыслей, оно просило утешения в эту минуту. Тихими шагами проходил он около дома, как вдруг у самой террасы его остановил голос женщины, которая что-то читала. Он вслушался и узнал голос Оленьки: в спальне у матери она читала ей на ночь вслух Евангелие. Окно было отворено, с террасы можно было расслышать каждое слово. Следуя невольному увлечению, Неверский сел на последнюю ступеньку террасы и, притаив дыхание, слушал.
Оленька кончила читать; кто-то затворил окно, и несколько минут спустя Неверский пошел потихоньку через сад и, слегка проводя рукой по глазам, он утирал навернувшиеся, слезы. На сердце у него стало тихо. Оно нашло то утешение, которого просило...