Глава XIV.
Одна в деревне.
С отъездом молодых людей Грачево очень опустело. Правда, порядок дневной не изменился, но стало гораздо скучнее, и внутри дома сделалось почти так же пасмурно, как становилось на дворе с быстро наступавшей осенью. Катерина Дмитриевна ревностнее прежнего принялась за дела и реже приходила сидеть в гостиную. Немец и гувернантка, с общего согласия, предложили ей прибавить детям лишний послеобеденный класс, на что она изъявила свое согласие, и реже слышался в доме детский смех и шум веселых игр. Но скучнее всех было Оленьке, особенно вначале. Ей не с кем было поговорить, ей казалось пусто в доме, где недавно было так весело, пусто даже в милом любимом ею саду. Скоро сделалось холоднее, листья на деревьях стали желтеть и шуршать на дорожках под ногами. Но еще хуже сделалось в деревне, когда пошли дожди, и ветер завыл в трубах, качая что есть силы длинные, голые ветви дерев; детей дочти не выпускали из дома: вставляли двойные рамы; скука в первый раз прокралась в сердце девушки. Несколько вечеров сряду она засыпала за своей работой, сидя вдвоем с матерью в гостиной.
Но Оленька вскоре нашла себе занятие. В Грачеве была очень хорошая библиотека покойного Павла Александровича, которая содержала в себе много исторических книг и мемуаров. Из них Оленьке давали читать почти все. Кроме того у нее были английские книги, которые ей оставила княгиня Горбатова. Все это читала она в осенние дни, а по вечерам, когда усталые глаза отказывались от книги и пялец, она садилась за фортепьяно, и по всему грачевскому дому раздавался ее звонкий голос. Катерина Дмитриевна, сидя за какими-нибудь счетами или читая одна в гостиной, прислушивалась к ее пению.
Так, час за часом, день за днем, проходило потихоньку в деревне время. Что ж делалось с любовью Оленьки? И в осенние холодные дни, как в ясные летние, она много мечтала о Неверском и думала, что нельзя больше любить, чем она любила его. Если она и ошибалась, то искренне веря себе и обманывая себя добросовестно.
Настал ноябрь месяц, зима установилась, стали собираться в Москву. Оленька прощалась с деревней, где оставляла столько воспоминаний; правда, ей также хотелось и в Москву, где ждало ее веселье, ждал свет, которого она немножко боялась, но который все же манил ее воображение; там были и Саша и Неверский, а здесь, в деревне, что же она оставляла? -- Скуку, свои мысли и книги. Она знала, что в городе на это мало ей будет времени, а она ко всему этому так привыкла, что грустно простилась с милой, скучной деревней.
В Москве Саша очень обрадовался всем своим и особенно Оленьке. Он привык к семейной жизни, привык к обществу сестры и один часто скучал. Целый вечер брат с сестрой не могли наговориться и просидели вдвоем долго за полночь, когда весь дом, усталый с дороги, спал крепким сном. Долго Оленька не решалась спросить о Неверском. Она все выжидала, не заговорить ли о нем брат; но видя, наконец, что ему и в голову не приходит то, что ей так хочется узнать, она решилась начать сама:
-- А что Саша, жив Григорий Николаевич или умер? Ты ничего не говоришь о нем, -- проговорила она с видом совершенного равнодушия, хотя голос ее дрожал немного, произнося его имя.
-- Бог его знает! Совсем пропал. Ничего о нем не знаю, -- отвечал Саша, бросая докуренную папиросу в камин.
-- Как? Давно? И ты не спросишь даже о нем? Не хочешь знать, на том ли он свете или еще на этом? Как тебе не стыдно, Саша! -- живо проговорила Оленька, не умея скрыть свою досаду и негодование.