-- Ну, полно горячиться! Что ты за защитница угнетенной невинности? Полно! -- отвечал он, смеясь и закуривая новую папироску: -- Если б Неверский погиб во цвете лет, я бы верно это знал и не стал бы шутить этим, потому что смерть его огорчила бы меня. Но, признаться, в последнее время я почти вовсе потерял его из виду. Теперь уже начались кое-какие балы; утром я занят в университете, днем езжу туда-сюда, и день прошел. А он вот уже недели три ко мне не заходил, должно быть занят своей диссертацией. Он мне говорил, что она подвигается.
-- Ты, верно, ни разу не был у него с приезда из Грачева. Оттого и он к тебе не ходить. За что он будет тебе кланяться? -- сказала Оленька.
-- Нет, я был раза два или даже три, -- отвечал молодой человек, -- да он живет ужасно далеко. Он прежде ходил ко мне часто, в неделю раза два три зайдет, а потом вдруг перестал. Неверский странный человек, Оля. Я его лучше знаю, чем ты. С некоторых пор он стал бояться общества, то есть общества порядочных людей. Случалось, встретит у меня кого-нибудь из наших знакомых и сейчас же уйдет. Я думаю, что он оттого и перестал ко мне ходить, что у меня бывает всегда кто-нибудь.
-- Я думаю, -- отвечала Оленька, глядя на огонь и припоминая лицо Неверского.
-- Он скоро кончит свою диссертацию и хочет защищать ее не позже весны.
-- Право? Он говорил тебе это?
-- Да, говорил.
-- Ну, а потом, что же он будет делать?
-- Право не знаю. Служить, я думаю. Что ж ему делать? Надо чем-нибудь жить! У него ничего нет. Мне бы хотелось доставить ему выгодное место, попросить кого-нибудь похлопотать о нем. Надо маменьке сказать. Она будет рада сделать доброе дело, -- продолжал Саша, вдумываясь в положение бедного приятеля.
-- Нельзя этого сделать, нельзя ничего для него сделать, -- живо отвечала Оленька: -- Григорий Николаевич горд и не захочет ничьей протекций. Оставь его, он сам себе найдет дорогу.