-- Мое ожидание сбылось, Ольга Павловна, -- сказал Неверский, -- я говорил с вашим братом, и, разумеется, толку не вышло из нашего разговора. Надо вам всем вооружиться терпением; когда это пройдет, он сам увидит, что ошибался, и верно примется за дело, не станет тратить жизнь свою и состоянье попусту. Потерпите, он молодь, и много времени впереди.
-- Потерпите, легко сказать, а каково терпеть? -- сказала Оленька: -- Когда это пройдет? Бог знает; а покуда ни у него, ни у нас не будет покоя, не будет тишины в доме, и он старший, он, который бы мог быть подпорой семье, он приносит в свою семью только одно горе? Мне больно это говорить даже вам, хотя я знаю, что вы его любите и не осудите.
-- Послушайте меня, Ольга Павловна, не принимайте все это так горячо к сердцу, -- сказал Неверский, улыбаясь слегка, хотя и жаль ему было смотреть на ее озабоченное грустное лицо. -- Право, это не так уж важно, как вы думаете; он потеряет год, другой; это жаль, конечно, но у него много впереди. Всякий молодой человек в его лета может ошибаться, это должно быть, это даже нужно иногда. Нельзя же ему всегда оставаться по-прежнему дома с вами. Мужчине надо больше свободы. Что за беда, если он ошибется раза два-три: вперед наука, это ему послужить в пользу, поверьте мне. Не огорчайтесь напрасно, смотрите на его ошибки хладнокровнее и спокойнее, право лучше.
Но и тут разумные доводы положительного человека не послужили в пользу, и в другой раз в течение двадцати четырех часов ему пришлось испытать бессилие здравого смысла, когда он сталкивается с молодой неопытностью и незнанием жизни и хочет силой убеждения успокоить взволнованное чувство: Оленька не верила, чтоб самое дурное могло быть иногда полезно в жизни.
Итак, Неверский уехал ни с чем, прощаясь грустно с Грачевым и раздумывая в голове своей, что выйдет из всего этого и когда семейное спокойствие по-прежнему воцарится в этом доме между родными, любящими друг друга людьми.
Он уехал в Одессу; он принялся за службу с усердием, и жизнь его потекла спокойно, хорошо, удачно, хотя он был один на свете. А Саша почти все лето не принимался за службу. Он не был счастлив, и ему, как князю Горбатову, эта любовь принесла мало радости, и для него она кончилась обманом; у матери его скоплялись новые заботы; дела Катерины Дмитриевны шли довольно дурно. Меньшие дети подрастали, надо было заняться их воспитанием; а между тем Оленьке минуло двадцать лет, и будущность ее не была устроена.
-- Если я умру, -- часто думала Катерина Дмитриевна, -- на кого я их оставлю? Саша молод, и что за опора молодой человек?
И все надежды матери, все мысли ее слились в одно желание, в одну мечту: пристроить при жизни своей Оленьку. "Она молода, но уже не ребенок, -- думала она, -- конечно, она не богатая невеста, но зато она хороша собой и может нравиться; если б Бог помог ее отдать хорошо замуж, я была бы спокойна".
Оленька сама еще не помышляла о замужестве, у нее было несколько женихов в эти два года, но они ей не нравились и, так как мать не настаивала, дело каждый раз кончалось ничем; она рада была остаться свободной, не задумываясь о своей будущности. Она жила совсем одна, сама с собой, отдалившись от брата поневоле. Она много ошибалась в это трудное для нее время и научилась, хотя не скоро, сознавать свои ошибки и исправлять их постепенно; со временем это образовало ее характер; он сделался гибче и лучше.