Опять в Воздвиженском.
Неверский уехал в мае; с тех пор прошло с лишком четыре месяца и многое переменилось. Октябрь застал в деревне и Озерских, и княгиню Горбатову. Князь Юрий Андреевич приехал в Воздвиженское из-за границы в первых числах и уговорил свою мать пожить еще в деревне. Живя вдвоем с ним в уединении, она больше могла наблюдать за сыном и скоро заметила в нем большую перемену. В характере его показалась апатия, которой прежде вовсе не было в нем. Правда и тогда у него не было особенно сильной наклонности к чему-нибудь, не было определенного занятия; но в поступках его была вся энергия молодости, он брался за дело с уверенностью, что исполнит его, хотя никогда не кончал начатого; он пробовал свои силы. Теперь он уж и не пробовал; казалось, он уже не надеялся найти счастье, которого так просило его сердце. Он жил день за днем, лениво читая и отделяясь совершенно от всего, что его окружало.
Княгиня, наблюдая за ним, сама становилась с каждым днем грустнее. Она стала чувствовать, что и ее силы не устоят, если он не переменится, он, для которого она посвятила всю жизнь свою, он, кому сулила она такое блестящее будущее. Часто, оставаясь одна, она прерывала занятие и думала о нем безостановочно целые часы сряду, думала и о себе.
Грустные мысли, отражаясь на лице княгини, придали ему новое озабоченное выражение вместо прежнего спокойного выражения гордого достоинства. Многие находили, что она постарела, что подтверждали белеющие волосы, но никто не знал ее грусти, разве только одно незначащее лицо, молчаливая фигура, которая всегда была при ней, старая гувернантка ее сына. Чутьем сердца поняла Юлия Федоровна, что княгиня грустит, что ни она, ни сын ее несчастливы, и, удивляясь в душе, отчего бы это могло быть, ломала свою голову, чтоб придумать как бы и чем помочь горю.
Раз как-то вечером, недели две после приезда князя, они все трое были вместе в большой гостиной, самой большой комнате дома. Была глухая осень, начиналась вторая половина октября. Погода была холодная, сырая, дождь лил ливмя на террасу, ветер хлопал косвенными каплями по стеклам огромных окон. Комната была хорошо натоплена; к тому же большой камин посреди ее главной стены и теперь еще топился, но в гостиной казалось и холодно, и пусто, и грустно. Княгиня сидела за столиком, перед огнем, у нее в руках была книга; на столе лежала ее работа и колода карт. Князь Юрий качался на кресле, держа в руках только что привезенные из Москвы газеты. Юлия Федоровна расположилась на диване несколько поодаль и вязала очень скоро, молча, поворачиваясь беспрестанно к клетке, в которой попугай, пригретый огнем камина, болтал без умолку.
Княгиня давно держала книгу в руках, не читая ее; она повернула глаза на сына и смотрит на него пристально, задумавшись и не замечая, что серенькие глаза Юлии Федоровны беспрестанно отрываются от быстро мелькающих спиц ее вязанья и от неугомонного попугая, и глядят то на нее, то на ее сына. Князь перелистывает лениво, курит и смотрит сквозь дым в газету; видно, что он читает ее от нечего делать, и что политика его не занимает. Проходить минут с десять, он кладет газету на стол матери, подходит к камину и слегка разбивает догорающие уголья.
-- Что нового, Юрий? -- спросила княгиня.
-- Ничего особенного, ничего интересного! -- отвечал он, слегка зевая: -- Все идет по-прежнему; давно уже сказано, что ничего нет нового под луной, -- прибавил он, садясь опять в кресло и покачиваясь перед огнем.
Несколько догоравших угольев вспыхивали слабым огоньком, освещая только внутренность камина. Княгиня взяла газету и стала просматривать ее. Прошло еще минут десять молчания.
-- А вот я отыскала новость, только не политическую, -- сказала вдруг княгиня. -- И какую еще новость: ты, верно, не заглядывал в производства?