Валькирии (от древнескандинавского valkyria -- выбирающая убитых) -- девы-богини войны и победы у древних скандинавов, уносившие в небесное царство павших на поле брани героев.
(Ответ Н. А. Бердяеву)
I
На славянофильство сыпятся нападки. Ему не могут простить ужасной вины: оно воскресает; больше того, воскресает в новых, неожиданных, непредвиденных критикой формах. Это вызывает пламенное негодование в самых различных людях, и увы! -- в негодовании этом se touchent les extremites [Les extremites se touchent (фр.) -- крайности сходятся.]: шестидесятник А. Кизиветтер встречается с самым авангардным мистиком Н. Бердяевым.
Гимназические аккорды меланхолических излияний шестидесятников не вызывают желания их разбирать. Гимназии созданы для того, чтобы их кончать, и работы засидевшихся гимназистов могут серьезно интересовать лишь гг. педагогов. Совсем иного характера выступление Н. Бердяева. Его большая статья "О вечно бабьем в русской душе" [Речь идет о статье Н. А. Бердяева "О вечно бабьем в русской душе" (Биржевые ведомости. 1915. Утренний вып. -- 14, 15 января (No 14610, 14612). С. 2. Вошла в книгу Бердяева "Судьба России". М., 1918).] -- блестящий кавалерийский наезд. Но недаром Н. А. Бердяев стремится быть на самом высоком гребне самой передовой волны современности. Конь во плоти и оружие настоящее -- для него уже demode, "pompier" [Demode (фр.) -- вышедшее из моды; pompier (фр.) -- банальное.]. Свой наезд он совершает в "духе" и все же в самом духе этого духа есть кавалерийский душок.
Прочитав книжку В. В. Розанова о войне [В. В. Розанов. Война 1914 года и Русское возрождение. Пг., 1914 (1915 гг. -- 2-е изд.).], Н. А. Бердяев с гусарскою широтою жеста вызывает его "к телефону" и с места в карьер начинает на него кричать: "Вы, Василий Васильевич, -- баба, настоящая русская баба, даже баба мистическая, вечная. Спору нет -- вы талантливы, но ваша талантливость бабья, слышите, бабья. Вы -- гениальный представитель той бабьей и рабьей России, которой я объявляю войну. Вы легкомысленны, вы влюбчивы, вы блудливы, вы обожаете силу, вы пресмыкаетесь перед властью, -- все из-за вашей бабьей природы. Я, Николай Бердяев, эту великую тайну вашу и тайну русской души разглашаю... всем читателям "Биржевых Ведомостей".
В. В. Розанов в ужасе бросает трубку, а Н. А. Бердяев вдогонку бросает загадочные слова:
"То же самое передайте трем остальным..."
С величайшим изумлением в числе "трех остальных" я увидел себя.
Н. А. Бердяев мне друг. Когда обо мне или о деле, которое я защищаю, пишут фантазии и небылицы [Напр., многочисленные статьи в "Дне" (Прим. автора.).] наши ученые гимназисты, я обхожу их молчанием. Но когда человек близкий, которому все прекрасно известно, в таком-то странном порыве мешает все шашки и опрокидывает стол, на котором ведется игра, с очевидною целью вызвать общественное недоверие к своим партнерам, употребляя при этом недопустимые методы заведомо ложных публицистических "равенств", -- тогда молчание становится невозможным. Дело требует во что бы то ни стало защиты, и, кроме того, если б на свое серьезное нападение Бердяев не получил никакого ответа, он мог бы, пожалуй, обидеться и решить, что и его причисляют к "гимназистам".