II
"Розанов, -- говорит Бердяев, -- не боится противоречий, потому что противоречий не боится биология, их боится лишь логика". Но боится ли логики сам Бердяев? И боится ли его логика тех нелогичностей, в коих бессильно бьется его собственная мысль? Если нет, тогда трудно что-нибудь возражать против него, но тогда и его выпады против "биологизма" Розанова окажутся висящими в воздухе, ибо и сам-то Бердяев окажется не очень горячим любителем логики. Если да, то логическая промывка его статьи вряд ли что-нибудь оставит от кавалерийской "лавы" его атакующих мыслей.
Атаку Бердяева лучше всего отбить "встречным боем" и первый удар контратаки направить на главную его силу. А главная его сила -- в понятии вечно-бабьего. Это выражение своей остротой и силой в первый момент пленяет и покоряет. Однако оно вызывает и робкие недоумения. "Вечно-бабье"... -- почему "вечно"? Неужели баба вечна в подлинном и серьезном смысле слова? Неужели Бердяев верит, что "бабье начало" воскреснет в конце концов и займет вечное место в горнем Иерусалиме? Что за вздор! Конечно, не верит и "вечностью" бабьего только "пугает". Однако мистику неповадно играть священными категориями и вместо тленно и преходяще бабьего говорить о "вечно" бабьем. Впрочем, ларчик открывается просто. Слова "вечно" Бердяев не выдумал. З. Н. Мережковская некогда изобрела категорию вечной женскости в отличие от вечной женственности. "Женское" г-жи Мережковской Бердяев потенцировал в "бабье", но женская логика этого словосочетания осталась нетронутой в его мужественном мышлении, и вот в отряде его воинственных мыслей под мужеским одеянием мы встречаем "амазонку" с светлыми волосами. Однако маскарад совсем не так прост и невинен. "Словосочетание с женской логикой" таит в глубине ядовитую мысль. Повторите подряд много раз "вечно-бабье", и вы незаметно для себя начнете как-то компрометировать "вечно-женственное". Вечность того и другого этим ловким словесным маневром попадает в одну плоскость, и не то вы начинаете думать, что женскость так же вечна, как женственность, не то женственность так же преходяща, как женскость. Тленное мешается с нетленным, бессмертное со смертным, святое и Божье со стихийно-природным.
III
Но и <со> стихийно-природным Бердяев обошелся "по-свойски". Женское г-жи Мережковской он превратил в "бабье" с явной целью усилить и обострить выражение. Если "женское" вызывает пренебрежение, то "бабье" должно вызывать реакцию посильнее. "Бабье", по мысли Бердяева, -- это что-то чрезвычайно предосудительное, низменное, отрицательное. В тоне, каким произносится у Бердяева "вечно-бабье", явно слышна нотка презрения. Поход против "бабьего" ведется с гримасой отвращения. Так тренированные вегетарианцы относятся к мясу. Если в блеске этого отталкивания мы взглянем на лицо самого Бердяева, то мы мгновенно поймем, какая муха его кусает. Да ведь это -- старая дворянская отчужденность от "мужицкого", от родной земли, старый барский трансцендентизм в отношении к народному телу. Баба, русская баба -- полнарода русского, с его болью, страданием, подвигом, молитвой, радостью и трудом, с его коренною связанностью с родимою, влажной почвою, -- для Бердяева только глина (почти что грязь), из которой ему хочется вылепить маску Горгоны, для того чтобы напугать ею своих современников. Стоны и великую муку русской земли, потаенную тоску "Лужиц", "Оврагов", которую с такою чуткостью изводят из-под покровов невидимости гениальные пальцы "русской бабы" А. С. Голубкиной [Голубкина Анна Семеновна (1864 -- 1927) -- русский скульптор. Ей принадлежит ряд скульптурных портретов русских философов, в том числе В. Ф. Эрна (не сохранился).], Бердяев знать не хочет и ведать не желает со своих воздушных позиций.
Тут перед ним восстает дилемма: либо обижен Розанов, либо обижена русская баба. Если Розанов действительно выражает с гениальностью приписываемую ему Бердяевым русскую бабу, т. е. русскую душу в ее стихийности, хаотичности и мистичности (я этого не думаю), тогда многому нужно учиться у Розанова, прежде чем начинать его учить, его наставлять и его "публично сечь", особенно если под Розановым подразумеваются не его личные только грехи, а грехи русской души. Если же Розанов при всей талантливости, ему свойственной, с русскою бабою все же несоизмерим, тогда вся мысль Бердяева о критике "вечно-бабьего" в русской душе через критику последней книги Розанова становится несерьезной, претенциозной.
IV
"Вечно-бабье" Бердяева при ближайшем рассмотрении является и не вечным в подлинном смысле, и не бабьим. То есть эффектный стержень его статьи при малейшем приближении к нему логики разбивается вдребезги. Оказывается, что не одна только биология Розанова, но и пневматология Бердяева с логикою не в ладах. И если сам Бердяев логику считает началом мужественным и светоносным, то его вражда с логикою становится поперек его притязаний на исключительную мужественность. А если Бердяев настаивает, что отсутствие логики есть признак дурной женскости в писательской физиономии Розанова, то мы должны ему на это сказать, что отсутствие логики в его высказываниях о "вечно-бабьем", по его же собственному принципу, свидетельствует, что и у него насчет мужественности не все в порядке. Быть может, в его отряде не одна амазонка, да и сам командир амазонских мыслей -- не "Амазон" ли?
Этот вопрос чрезвычайно интересен. Рабью природу (по Бердяеву, "бабью") может носить не только биология, но и пневматология. И грехи против истинной мужественности возможны не только в планах биологических, но и в планах пневматологических. Бердяев все время корит Розанова за отсутствие силы духа, за то, что Розанов слишком впечатлителен и пассивен в своем чувстве России и русского. Правда, есть грешок, и великий грешок, за Розановым. Слишком термометричен Василий Васильевич! На дворе вёдро -- и у него бодро; на дворе ненастье -- и у него бездорожье. Хорошо видит Бердяев сучок в глазах брата своего! Но ведь, кроме планов земных, есть планы воздушные, и в этих планах вихрями носятся много насильников-демонов. Так ли уверен Бердяев, что по отношению к этим воздушным агентам он рыцарски мужествен, а не по-"женски" уступчив и оппортунистически покладлив? И не является ли он в своем роде пневматологическим Розановым?