Но судьба бодрствовала над ним невидимо.
Однажды, когда он сидел за своим прилавком, перекидывая на счетах, вдруг в лавку вошла молодая женщина в сопровождении Аннушки. Иван не верил глазам своим. На него нашел какой-то столбняк, так что он и видя не видел, и слыша не разумел. И только уже после вторичного вопроса Аннушкиной спутницы он пришел в себя и вспомнил, что в лавку, кажется, для всех вход открыт. Выложив требуемый товар, Жемчужин решился спросить о здоровье Петрикова. В это время вошла в лавку третья покупательница, знакомая Аннушкиной спутницы, и они, как водится, не упустили случая пострекотать немножко. Иван мог свободно говорить с Аннушкой; но язык, как на беду, совсем забыл, что есть русская речь на свете. Наконец кой-как собравшись с духом, он спросил вполголоса Аннушку, не сердится ли она на него за то, что он смел ее сватать.
Аннушка, покраснев как маков цвет, сказала тоже вполголоса, что сердиться тут, кажется, не за что.
-- Вот вы так, верно, сердитесь, -- говорила она, не поднимая глаз. -- С того самого дня вы ни разу не проходили по улице. И дедушка не раз спрашивал: что это с вами сделалось? Уж не больны ли вы?
-- А вы, Анна Васильевна, желали бы, чтоб я проходил по вашей улице? -- спросил Жемчужин с необыкновенной смелостью.
-- Я очень желала бы этого, -- отвечала Аннушка со всей откровенностью невинной души.
-- Ну, так я с сегодняшнего же дня стану опять ходить мимо вашего дома...Только уж вы, Анна Васильевна, пожалуйста -- того -- удостойте этак взглянуть на меня. А то мне и ночь не уснуть спокойно.
Между тем третья покупательница вышла, и Жемчужин смекнул, что разговор должен кончиться. С живостью он вытащил кусок сукна, подвернувшийся ему под руку, и сказал громко:
-- Ну, уж этого ситцу лучше во всем гостином нет.
-- Спрячь-ка, батюшка, свое сукно подальше, -- сказала Аннушкина спутница, -- да лучше скажи: али порог высок у Якова Степаныча? Али собаки больно кусаются?,