Очень понимаю, что частыми моими просьбами я во ело употребляю снисхождение ваше; но я изменил бы тому мнению о вашей снисходительности, которое я привык иметь с тех самых пор, как вы приняли меня под ваше покровительство. Неудача по службе, хотя, смею сказать, вовсе мною не заслуженная, снова поставляет меня в недоумение: оставаться ли здесь, в ожидании лучшего будущего, или искать счастья в другом месте. Умоляю вас, Петр Александрович, научите меня -- что мне делать? Каково бы ни было ваше решение, я покорюсь ему безусловно. Чувствую, что много труда будет мне -- своими средствами дотащиться до Петербурга; но, допустив всякую жертву с моей стороны, я надеюсь, при вашем великодушном содействии, вознаградить пожертвование мое сторицею. Смею сказать, что холод Сибири не угасил во мне того пламени, которое ваши советы и ваше одобрение зажгли четырнадцать лет тому назад. Пусть это гордость с моей стороны, но я чувствую в себе еще довольно, и, может быть, очень довольно силы, чтоб оправдать вашу обо мне заботливость. Четырнадцатилетнее одиночество мое в глуши, где судьба предоставила меня собственно самому себе, имело по крайней мере ту выгоду, что я сохранил прежнюю свежесть чувств и чистую любовь к поэзии. Я все еще современник той прекрасной эпохи нашей литературы, когда даже едва заметный талант находил одобрение, когда люди, заслужившие уже известность (я вспоминаю А. С. Пушкина, В. А. Жуковского и вас), не считали для себя унизительным подать руку начинающему то же поприще, которое они прошли с такою честию. И кто знает, может быть, неудачи мои по службе -- наказание за измену моему назначению. Во всяком случае, я несомненно верю, что вы назначены быть моею судьбою. Снова повторяю, что ваш совет будет для меня законом. Не затруднитесь дать его, по неизвестности о настоящем моем положении. Ваше исполненное любви сердце угадает -- где ждать мне лучшего. Я с этою же почтою хотел беспокоить Василия Андреевича, который, как известно, переселяется в Дерпт; но, подумав, решился прежде услышать ваше мнение. Буду ждать его даже полгода и не предприму ничего решительного, пока не получу хотя двух строк вашей руки. Может быть, слишком смело с моей стороны надеяться, что, при вашем содействии, министерство даст мне средства приехать в Петербург, хотя бы учителем словесности в которую-нибудь из тамошних гимназий; но на милость нет образца. Другой же должности (инспекторской или директорской) я не хотел бы принять на себя: во-первых, потому что она отняла бы у меня много времени, которое я желал бы посвятить литературе; а во-вторых, не желая лишить этих мест тех, которые более меня имеют на них право. Я нынче сам испытал, как тяжко лишиться того, что по всем правам считал мне принадлежащим. Гражданская служба отдалила бы меня от возможности чрез пять лет получить полную пенсию и быть свободным -- предаться любимому моему занятию, к которому, надеюсь, не лишен призвания. Но я охотно соглашусь служить при Императорской публичной библиотеке, если только есть надежда получить достаточное содержание. -- Правда, нынешний наш директор не один раз мне говорил, что он искал директорского места в Тобольске только для того, чтобы при случае просить перевода к подобной же должности на своей родине -- в Малороссии; но это такая слабая надежда на будущее, что я никак не могу на нее рассчитывать. -- Теперь пред вами, Петр Александрович, все данные, по которым вы можете сделать ваше заключение. Но, ради Бога, не оскорбитесь моим многословием: я должен был высказать все, чтобы вы имели возможность дать мне совет, который должен решить мою будущность. -- Буду с нетерпением ожидать вашего ответа. В июне будущего года исполнится 15 лет моей службы в Сибири, и я должен буду или ехать в этом месяце в Петербург, или, заглушив всякую надежду на счастие и известность, дослуживать остальные 5 лет в Тобольске, в ожидании 500 руб. сер. пенсии, на убогое содержание меня и моего семейства. <...>
П. А. ПЛЕТНЕВУ
20 апреля 1851. Тобольск
<...> Ваше мнение о моих рассказах превзошло мое ожидание. Припоминая себе цель, для которой они писаны (испытать--не разучился ли я писать), и время, посвященное им (пять рассказов написаны в течение десяти дней), я не смел ожидать подобного успеха. Вот и причина, почему я не мог лучше обрисовать характеры и развить более замечательные сцены. Притом я хотел остаться верным принятой мною форме рассказа, где подробности анализа могут казаться лишними и повредить естественности. Может быть, я и ошибаюсь, но, по моему мнению, рассказ имеет разные условия -- говорит ли рассказчик о себе или о другом лице, и притом -- рассказывает ли он происшествие, которое он видел случайно, или сам был действующим лицом. -- Остальные рассказы я пересмотрю и отдам переписать. Нисколько не печалюсь, что простые мои повести не придутся по вкусу журналистов. Одобрение подобных Вам людей дороже всех журнальных похвал. Не могу скрыть от Вас, что еще до отправления к Вам рассказов, не доверяя себе, я читал их в одном образованном семействе, и они сказали мне то же самое, что я имел удовольствие прочесть в Вашем письме; по их мнению, лучше было бы издать рассказы особою книжкою, именно в том же предположении, что вряд ли они понравятся журналистам. -- Совет Ваш -- обратиться к генералу Анненкову -- я постараюсь привести в исполнение, если только генерал на обратном пути из Омска заедет опять в Тобольск. Теперь скажу только, что при осмотре нашей гимназии он остался очень доволен найденным в ней порядком и обещал об этом довести до сведения г. министра народного просвещения. Но, разумеется, вся честь падет на г. директора как на начальника заведения, мне же останется одна отрадная мысль, что служу не по-пустому.-- Удостойте, Петр Александрович, ответом Вашим на мое письмо, для успокоения моих надежд. <...>
П. А. ПЛЕТНЕВУ
<Июнь> 1851. Тобольск
<...> Исполняя ваше желание, имею честь препроводить при сем вторую часть "Сибирских вечеров". В них первые два рассказа те самые, о которых я упоминал в последнем моем письме, а третий и четвертый написаны вновь. Буду с нетерпением ожидать Вашего отзыва, хотя наперед догадываюсь о нем. Когда-нибудь, в рассказе Таз-баши, я изложу свою теорию повести и надеюсь, что шутка, если только она удастся, лучше покажет крайности нынешнего рода рассказчиков, чем серьезный разговор о них. Я не враг анализа, но не люблю анатомии. Конечно, знать жилы и мускулы, при известном положении страсти, необходимо и для скульптора, и для живописца; но обнажать всю внутренность -- дело не совсем поэтическое. А повесть разве не та же картина и пластика, только с особенными условиями? Притом же подробный анализ впадает в школьную манеру и старается учить читателя там, где бы следовало заботиться об одном эстетическом удовольствии. Я допущу еще подробности в таких вопросах, как быть или не бить, но в такой мелочи -- как идти или ехать, спать или проснуться, право, безбожно рассчитывать на терпение читателей. А жизнь героев повестей больше, чем на 9/10 слагается из подобных мелочей. -- Простите меня, Петр Александрович, за резкие, может быть, выражения, но я говорю, как понимаю. Для меня -- одна глава "Капитанской дочери" дороже всех новейших повестей так называемой натуральной или, лучше, школы мелочей. <...>
Вы напоминаете мне о труде, более достойном литературы и того мнения, которое Вы по благосклонности своей имеете обо мне. Не скрою от Вас, что мысль о русской эпопее не выходит у меня из головы. Но, живя в глуши, я не имею нужных к тому материалов. Это обстоятельство преимущественно влекло меня искать места при Императорской публичной библиотеке, где я мог бы пользоваться всеми старинными сказаниями. Предоставляю Богу устроить мою судьбу. Если же Ему угодно оставить меня навсегда в Сибири, я не буду роптать на это, но мысль о русской эпопее переменю на сибирский роман. Купер послужит моим руководителем. А между тем на мелких рассказах я приучу перо свое слушаться мысли и чувства. <...>
А. К. ЯРОСЛАВЦОВУ
28 февраля 1852. Тобольск