"...Новый тип в духовенстве: поп -- либерал, поп -- европеец... " " убеждаюсь, что призвание мое -- беллетристика политическая".
9.
Из письма А. Н. Пыпина от 12 июля 1881 г.
По поводу присланных рассказов Эртеля "Идиллия" и "Липяги" Пыпин пишет Эртелю:
Мне кажется, что здесь есть доля, так сказать теоретического творчества. В частности, мне кажется неверными некоторые подробности, напр., таких господ, как Пожарский. Едва ли когда нибудь удаляли из Петербурга (т. е. за их обращение) -- это, по-моему, просто историческая ошибка (и нужно ли, что бы он проповедывал свои теории в будуарах?). "Мыло", под которым оказывается Милль -- страшный шарж...". "В последних ваших письмах я с интересом читал ваши мысли и впечатления о современных беллетристических изображениях народной жизни. Что если бы вы собрали вообще ваши взгляды на этот предмет в целое?"
10.
Из письма А. И. Эртеля от 21 июля 1881 г. (хутор Грязнуши Воронежской губ.).
"У меня есть чрезвычайно дурная особенность,-- иногда я очень долго и трудно усваиваю известное положение. На этот раз я бьюсь с "теоретическим творчеством". Изображая Жолтикова и Пожарского (о других мы не говорили) я руководился теми встречами, которые удавались мне и в жизни и в литературе, при чем жолтиковские и гермогеновские свойства били в глаза.
Если встречи с такими свойствами были обильны, если внутреннее сознание подсказывало мне, что в данный момент люди с такими свойствами составляют тип свежий и свойственный -- или вообще имеющий значение в современной жизни -- я воплощал его в Гермогене и в Жолтикове. Может быть, эго и есть "теоретическое творчество", тогда это не ошибка, а принцип". "...По поводу вашего "собрать мне мысли и впечатления свои" о современных беллетристических изображениях народной жизни. Посвящу вас еще в одну особенность свою. Если в письме или в разговоре вырвется у меня удачная частность, то из этого вовсе еще не следует, чтобы частности эти я мог совокупить в целое посредством статьи т. н. серьезного содержания. Дело в том, что для такой статьи я положительно несостоятелен. Но я все-таки желал бы и, может быть попытаюсь изобразить статью о произведениях Г. И. Успенского, я давно об этом мечтаю. Крупный художник благодаря излишней своей нервности, излишней своей отзывчивости на злобу дня растрачивающий свой талант на фотографические очерки, перемежаемые публицистикой -- явление поучительное. Я попытаюсь в свободное время коснуться этой темы, и если осилю, разумеется пришлю вам. Меня тем более привлекает эта тема тем, что Глеба Успенского я знаю довольно хорошо, и смело могу сказать, что подкладка многих его произведений в'явь проходила предо мною. Ум оригинальный, талант могущественный, личность симпатичнейшая -- вот Успенский. Я помню вечера, когда я внимая спутанной, явно нелогичной, нервной речи Успенского испытывал глубочайшее наслаждение. Самые обыденные, самые обыкновенные перспективы иногда озарялись его мыслью ясно и резко и получали неведомый дотоле характер новизны и поучительности. Я сказал "явно -- нелогичный" Да, он как будто нелогичен; я знаю многих, которые отходили от него разочарованные, пожимая плечами. Они не замечали в нем логики иного сорта, логики внутренней... Но и ум громадный и художественная глубина и дар проникновения, как: сказал бы Достоевский, все это порабощено и повинуется болезненным, тонким нервам. Поражающее богатство мысли эти нервы несчастные мечут и рвут безжалостно. В его уме некогда сложиться системе. Раз в шутку он говорил мне -- если бы меня заперли в тюрьму, да при этом обеспечили бы семью, я непременно написал бы что нибудь ценное и стоющее. За этой шуткой кроется очень серьезная мысль: ему нужно уединиться от жизни. Игнорировать нервы свои от непрестанной вереницы терзающих явлений -- вот в чем фокус. Если этого не случится, Глеб Успенский пройдет в нашей литературе плотником, но не зодчим. Я сколько от этого потеряет наша литература -- выразить боюсь.
Я бы не стал касаться своей особы, если бы "касательство" это не Характеризовало бы Глеба. Коснусь же.... я явился весною 79 года в Петербург -- на уровне писаревских понятий с одной стороны и шелгуновских с другой. Кроме того был я под влиянием писателя альфой и омегой ставящего один его род, роман тенденциозный. Вы поймете это, если я добавлю, что никаких воздействий ни гимназических ни университетских я не испытывал, журналы читал редко и случайно, людей интеллигентных встречал, сколько их можно встретить в глуши Тамбовской и иной губернии и вообще был т. н. самоучкой. Политические отношения представлялись мне на подобие чего то выспреннего и непременно a la Лафайет романтичного. Идеалы общественного устройства витали надо мной ясные и решительные. Историк не существовало. Правда за мной была начитанность и хорошее знание действительности, в грязи которой купался я с лет младенческих -- но первая наполняла голову смутными и неопределенными отрывками, а второму я не придавал значения. И вот в этот то мир наивной прямолинейности с положительно беспочвенной дерзости ворвался свет смелый и оригинальный. Я говорю о знакомстве с Успенским. Все, что таилось во мне под корою наивной и самодовольной прямолинейности, все это быстро и жадно встрепенулось встревоженное этим светом. В Успенском на меня как бы дохнула трезвым дыханием своим история. И вы не посетуйте на странность выражения. Это не значит, что бы Успенский угощал меня Шлоссером, о, нет, о такой истории он говорил редко и неохотно. Но представляя факты и явления современности, он так своеобразно и ярко освещал их, что изумленному уму моему были видны корни и нити, связующие эти факты и эти явления с их исторической подпочвой. И тогда я вспомнил тут действительность, которая окружала меня с колыбели своею грязью и которую хорошо знал я, не придавая ей значения. Теперь она раскрыла мне свои тайны. Правда, все, что под наитием известной школы писателей -- беллетристов и критиков -- казалось прежде ясным и простым -- "стоило только переписать" -- спуталось теперь в мучительно неразрешимый узел и многие надежды оказались надеждами сменными и наивными, но процесс совершился бесповоротно. И все это без вмешательства книг. Можно по этому судить о той силе ума и замечательности понимания жизненной сути, которыми обладает Успенский. Переродить человека, как хотите, не легко, а я по совести могу сказать, не слишком то податлив на воздействия".