-- Lourdaud, lourdaud! Ну, ступайте же, да смотрите, пусть онъ не заставитъ ждать; я живо одѣнусь, да пусть не беретъ дорого: у меня денегъ мало. Мой родитель большой выжига!
XVI.
Если то, что называютъ любовью, возникаетъ безъ отвѣта, безъ поощренія, на свой собственный страхъ и рискъ, какъ говорится, я сравнилъ бы такую любовь съ трепетаньемъ одинокой струны, двинутой небрежнымъ прикосновеніемъ. Скучная и печальная то музыка! Любовь торжествующая, любовь самодовольная и гордая, и немножко глупая, добавлю, какъ всякое чувство, замкнутое только въ себѣ,-- это воинствующій маршъ, это непрерывный громъ басовъ и граціозный рокотъ струнъ, серебристыхъ и тонкихъ, это взрывы самодовлѣющаго восторга и страсти, и нѣги, и ликующаго эгоизма, упоеннаго избыткомъ своей животной мощи.
Когда поздно ночью, возвратившись въ Кисловодскъ, Шигаевъ проводилъ Зиллоти до дверей гостиницы и, отдавъ татарину ея лошадь, бросился назадъ, по шоссе, мимо тополевой аллеи, мимо почтовой станціи, въ горы, онъ ни о чемъ, кромѣ своей собственной радости, не помнилъ и ничего не ощущалъ, кромѣ захватывающей полноты своего существованія. Разгоряченная лошадь рвалась подъ нимъ; кругомъ разстилалась окрестность, потопляемая изъ-за тучъ бѣлесоватымъ луннымъ свѣтомъ; лента тускло мерцающаго Подкумка терялась въ глубокой долинѣ; неясно виднѣлась козачья станица, погруженная въ сонъ; тяжелый гребень Бургустана тянулся безъ конца; вдали ломались холмистыя очертанія Шатеръ-горы и "Трехъугольника"; зіяли балки, насыщенныя темнотой; стояла тонкая серебристая мгла. Все сливалось передъ Шигаевымъ съ тою музыкой неразмышляющаго восторга, которую несъ онъ въ себѣ. Во всемъ, казалось ему, сквозило тайное участіе, отовсюду вѣяло какою-то удушливою страстностью и жаркій вѣтеръ, напоенный запахомъ травъ, разносилъ сладкія и томительныя чары. И въ шорохѣ придорожныхъ кустарниковъ, въ невнятной воркотнѣ быстро убѣгающаго Подкумка, въ шепотѣ травъ, вздымаемыхъ вѣтромъ, въ отрывистыхъ звукахъ, съ кроткимъ и таинственнымъ дрожаніемъ проносящихся издалека, ему чудились радостные вздохи, которыми эта лѣтняя ночь привѣтствовала его и опьяняла.
И только долго спустя онъ успокоился, пришелъ въ себя, могъ различать теченіе своихъ мыслей или, лучше сказать, не мыслей, а мечтаній своихъ, и съ сознательнымъ наслажденіемъ началъ возстановлять прошедшій день,-- весь этотъ внезапно нахлынувшій на него сонъ, всѣ подробности этихъ огромныхъ и неожиданныхъ событій, заслонившихъ своимъ содержаніемъ и всѣ дни, и мѣсяцы, и годы, которые совершались по ту сторону этихъ событій.
Съ чего же началось? Что же произошло, однако? Они поѣхали кататься.
-----
Шигаевъ остановилъ лошадь на возвышенности, въ виду которой протекалъ Подкумокъ, и съ особеннымъ чувствомъ посмотрѣлъ на то мѣсто рѣки, гдѣ вода мелко струилась и озабоченно плескалась въ камняхъ, и съ умиленіемъ прошепталъ:
"Поддержи меня... я боюсь закружиться... помнишь, какъ княжна Мери?"
Это были слова Зиллоти, и теперь онъ выговорилъ ихъ, какъ будто вновь пораженный неправдоподобіемъ звуковъ, необыкновенною новизной этого "ты" и необыкновенною прелестью этой новизны... Но съ чего же началось?