-- О, какой наблюдательный Робинзонъ!-- разсмѣявшись, воскликнула Зиллоти и вдругъ обратила вниманіе, что тѣни длиннѣютъ и что солнечные лучи уже не достигаютъ болѣе Подкумка.-- Солнце убѣгаетъ отъ насъ,-- сказала она и неожиданно предложила ѣхать на Шатеръ-гору, чтобы застать тамъ закатъ, но едва только лошади тронулись шибкою рысью, она круто осадила свою и, будто только что вспомнивъ, сказала: -- Да! цѣлуйте же меня за вашъ подвигъ... купеческій сынъ! Здѣсь нѣтъ золотодушныхъ барышень,-- и безтрепетно раскрыла ему свои губы и когда ошеломленный Шигаевъ, повернувъ лошадь, сначала робко и съ какимъ-то страхомъ прикоснулся къ этимъ губамъ, а затѣмъ, забывъ все на свѣтѣ, крѣпко сжалъ ее въ своихъ объятіяхъ и началъ цѣловать безъ счету, безъ мѣры, она съ тихимъ крикомъ оттолкнула его на мигъ, посмотрѣла ему въ лицо туманнымъ, разслабѣвшимъ взглядомъ и снова съ слабымъ крикомъ оттолкнула... а переправляясь черезъ Подкумокъ, произнесла: " Поддержи меня... я боюсь закружиться... Помнишь, какъ княжна Мери?"

На Шатеръ-гору они попали къ солнечному закату, но великолѣпный видъ, оттуда открывшійся, какъ будто прошелъ мимо ихъ. Есентуки пестрѣли передъ ними точно выставленные на ладонь. У подножія приземистой Машуки сіяли кресты пятигорскаго собора, ярко бѣлѣлись разсыпанные домики, похожіе на игрушки. Сѣрая Она выдвигалась точно огромный могильный курганъ. Дальше островерхія горы стояли окаменѣлою толпой, страннымъ пикомъ вонзалась въ небо Кинжалъ-гора, угрюмо и внушительно темнѣлъ многоглавый Бештау. И синяя степная даль, безъ точки, безъ возвышенности, таинственная и необъятная, разсталась, точно море. Влѣво холмистая равнина, пламенѣя, уходила къ западу, сливаясь съ пламенѣющимъ небомъ; невнятно обозначалась Суворовская станица, подернутая золотистымъ туманомъ. Неописуемая, духъ захватывающая картина! Но Зиллоти только мелькомъ взглянула на нее и, небрежно указывая хлыстомъ, стала спрашивать: "Шигаевъ, это что? это что?" -- какъ будто она принимала имущество по описи. Шигаевъ тоже одну лишь минуту полюбовался видомъ; онъ, впрочемъ, былъ здѣсь уже раньше, и затѣмъ не отводилъ глазъ съ лица Зиллоти, почти наобумъ отвѣчая на ея вопросы топографическаго свойства. И она скоро прекратила эти вопросы; она начала говорить о томъ, какъ они будутъ на "ты", какъ она будетъ его называть Максъ, а онъ ее, и выговаривала точно на пробу: "Максъ... Максъ... милый Максъ", понижая и повышая голосъ, прислушиваясь къ звукамъ этого голоса и усмѣхаясь длинною, медлительною усмѣшкой. Потомъ принималась увѣрять, что оба они удивительно глупы, принималась насмѣхаться надъ "такъ называемой" любовью, надъ романами, надъ всѣми этими "декораціями простыхъ и грубыхъ физіологическихъ стремленій", и, только что отрывая свои губы отъ губъ Шигаева, разсуждала: какая вздорная, въ сущности, вещь эти поцѣлуи и какъ еще дики люди, если даже изъ-за такого пустяка готовы грызть другъ друга за горло. Шигаевъ съ негодованіемъ возражалъ, молилъ ее не говорить такихъ вещей, доказывалъ, что "поцѣлуй есть символъ тайнаго сліянія душъ", припомнилъ даже по этому поводу кое-что изъ статейки Шопенгауэра, когда-то прочитанной въ одномъ сѣромъ журнальцѣ, и несчетно цѣловалъ ее для большей убѣдительности. И она не уклонялась отъ этихъ поцѣлуевъ, она своими прекрасными руками обнимала его и крѣпко прижималась и украдкой всматривалась ему въ глаза, точно привлекаемая ихъ горячимъ блескомъ. И, все-таки, Шигаевъ не могъ понять: страстью ли свѣтится ея розовое отъ солнечнаго заката лицо, или затаенный внутренній смѣхъ мелькаетъ въ немъ неуловимою игрой; торжественно и мучительно подозрѣвалъ о какой-то преградѣ, лежавшей между ними, и съ новою силой расточалъ признанія, клятвы, увѣренія.

-- "Свистки для перепелокъ",-- насмѣшливо возражала Зиллотти,-- вы помните... ты помнишь: "когда кипитъ въ насъ кровь, куда какъ изобильно душа снабжаетъ клятвами языкъ..."? "Но это блескъ, свѣтящій безъ тепла!" -- съ комическою важностью добавила она, возвышая голосъ, и умолкла, разсѣянная и утомленная.

Въ югу широкая бермамутская плоскость замыкала даль; рядомъ съ ней Эшкаконское ущелье зіяло точно растворенный ходъ въ глубину Кавказа, и грозно висѣлъ огромный утесъ, готовый низвергнуться и завалить ущелье. Пирамиды Эльборуса обнажались до самыхъ лѣсовъ, неясно синѣвшихъ; выше лѣсовъ шли и расли вѣчные снѣга, подернутые холодѣющимъ румянцемъ. И, сверкая серебромъ своихъ фигурныхъ очертаній вплоть до едва различаемаго Казбека, громоздились снѣговыя горы. Стѣны и башни и замки изъ гранита, голубыя, синія, золотистыя, безконечнымъ строемъ ограждали ихъ, словно защищая отъ набѣгавшей степи, отъ этихъ волнъ плоскихъ возвышенностей, подымавшихся все круче и круче. Ближе разбѣгались холмы, пригорки, плоскости, змѣились ущелья, балки, перепутанные овраги, какъ будто взволнованные бурей; внизу, словно точки, мелькали стада, пестрѣли скирды, пробиралась арба по узкой, какъ ниточка, дорогѣ.

Но внутренній міръ сіялъ такими плѣнительными красками въ душѣ Шигаева и Зиллоти, такая неизъяснимо-мятежная красота развертывалась передъ ними внутри самихъ себя, такое дразнящее напряженіе жизни ихъ переполняло, что великолѣпный видъ, открывавшійся съ Шатра-горы, проходилъ мимо нихъ..

-----

Небо похолодѣло. Вершины горъ заволоклись облавами. Дали разступились и померкли. Въ ущельяхъ заклубились туманы, извиваясь, какъ змѣи. За облаками мутнымъ пятномъ взошла луна. Умные кони осторожно переступали по крутой дорогѣ и, не чувствуя повода, жались другъ къ другу и шли рядомъ. Шигаевъ одною рукой обнималъ гибкій станъ Зиллоти и слушалъ и говорилъ, охваченный радостнымъ ознобомъ. И все, что говорилъ онъ, все, что говорила она, безсвязныя, наивныя, невнятныя рѣчи, -- все прозвучало безъ отзвука въ этомъ темномъ ущельи, гдѣ пробѣгала дорога съ Шатра-горы; одна только внимательная іюльская ночь подслушала эти звуки и переложила на свой темный загадочный языкъ и, вмѣстѣ съ дыханіемъ. вѣтра, вмѣстѣ съ звонкимъ лепетомъ горнаго, ручья, напоеннаго недавними дождями, разнесла по бѣлу-свѣту. Поди! угадывать кому охота! И отъ всѣхъ этихъ рѣчей, невнятныхъ, наивныхъ, безсвязныхъ, быстро и легко забытыхъ Шигаевымъ (да и кто бы ихъ упомнилъ?), остался какой-то ароматъ, усыпившій все, что еще не смирялось въ немъ передъ властительнымъ голосомъ страсти, усыпившей подозрѣнія, досаду, ревность, смутное чувство неловкости и непріязненную наблюдательность.

-----

И, однако, возвращаясь во второй разъ въ Кисловодскъ, Шигаеву трижды пришлось отмѣтить неумѣстныя ноты въ своемъ душевномъ оркестрѣ. Окно Валерьяна было освѣщено; стройная тѣнь колыхнулась на бѣлой занавѣскѣ, когда Шигаевъ проѣзжалъ мимо. И его сердце, переполненное ощущеніемъ счастья, болѣзненно содрогнулось. Онъ припомнилъ эту комнатку, эти пузырьки съ растрепанными сигнатурками, этотъ лѣкарственный запахъ и юношу, въ которомъ такъ привлекательно пылала догорающая жизнь. Но тутъ же припомнилъ стихи Жуковскаго:

Мертвый въ гробѣ мирно спи,