-- Но это воплощенное самохвальство, набитая лѣнь!
-- Вздоръ! Вамъ отецъ оставилъ состояніе? Ну, а Талдыкину отецъ ничего не оставилъ. Вы говорите мерзости, Шигаевъ. Я отъ васъ этого не ожидала. Вы не лѣнивы... что же вы дѣлаете? Нервы ваши лечите? Ну, а еще что? Гадкими поступками возмущаетесь? Тоже и онъ. Вы по своему, онъ по своему.
-- Касательно Кисловодска это совершенная правда, но Юлія Богдановна еще въ Петербургѣ хорошо его знала, и, наконецъ, я нахожу, что капитанъ гораздо достойнѣе жалости.
-- Не хорошо, не хорошо,-- упрямо твердила Вохина.
И Максимъ Григорьевичъ, пожавъ плечами, отъѣхалъ отъ нея.
-- Максимъ Григорьевичъ!-- закричала ему Зиллоти,-- гдѣ вы? Поѣзжайте сюда... ступайте около коляски, а то на меня вѣтеръ дуетъ.
Онъ подъѣхалъ, наклонился, и любовный, вкрадчивый шепотъ словно огнемъ обжегъ его:
-- Максъ... Максъ... милый.
Онъ прикоснулся къ борту коляски; теплая, нѣжная ручка дотронулась до его руки и порывисто сжала ее. Въ полутьмѣ лицо Зиллоти выдѣлялось съ изумительною мягкостью: это была робкая, покорная, побѣжденная страстью дѣвушка. И сердце Шигаева затрепетало отъ умиленія въ первый разъ. И онъ не отъѣзжалъ болѣе. Онъ въ странномъ забытьи внималъ вранью Бекарюкова, его остротамъ, въ которыхъ Бермамутъ снова назывался "Бергамотомъ", говору и смѣху всѣхъ этихъ людей, зачѣмъ-то собравшихся въ одну кучу. И точно сквозь сонъ наблюдалъ, какъ длиннымъ холстомъ развертывался поѣздъ, какъ кто-нибудь изъ верховыхъ съ гикомъ пускался вскачь и долговязая тѣнь нелѣпо бѣжала за нимъ, достигая холмовъ, замыкавшихъ горизонтъ; какъ фыркали и топотали лошади, какъ тяжко гудѣла подъ ними земля и мѣстами хрустѣли камни подъ ихъ подковами и шинами колесъ; какъ все выше и выше, точно ступени исполинской лѣстницы, подымалась сѣрая степь, и свѣтъ луны померкалъ все болѣе и болѣе, и длинные концы бѣлаго Башлыка развѣвались за плечами Базидзи.
Чѣмъ далѣе, тѣмъ, однако, настоятельнѣе сказывалось утомленіе путешественниковъ; разговоры становились лѣнивѣе, смѣхъ стихалъ. Чувства и мысли пріурочивались невольно въ переживаемой дѣйствительности, тамъ и сямъ раздавались возгласы нетерпѣнія, даже унылости и гнѣва. Приставали къ извощикамъ, чтобы они гнали лошадей; сердились, когда извощики доказывали, что гнать никакъ невозможно и что и безъ того лошади всѣ въ поту. Кто-то выразилъ сомнѣніе, чтобъ удалось застать восходъ солнца; кто-то сказалъ, что и вообще-то врядъ ли солнце покажется, и трагическимъ жестомъ указалъ въ даль, гдѣ какъ будто туманило; кто-то предложилъ возвратиться, пока еще цѣлы и благополучны. Но всѣ эти толки мало-по-малу улеглись и принужденное молчаніе, вкусная зѣвота воцарились неоспоримо.