-- Ты видѣлъ тучи въ небѣ, долженъ былъ предупредить! язвило пальто съ петлицами министерства юстиціи.
-- Пороть ихъ, мошенниковъ, бить!-- горячился гемороидальный старичекъ.
Петро грубо отвѣтилъ, что онъ не Богъ и за погоду на отвѣтчикъ: была хорошая, стала трудная. Но тутъ подошелъ козачій офицеръ и, безъ церемоніи толкнувъ его ногою, прогналъ отъ костра; такимъ образомъ, общественное негодованіе сразу было удовлетворено. И вслѣдъ за этимъ настроеніе путешественниковъ измѣнилось и отъ другихъ причинъ. Во-первыхъ, явился все время пропадавшій Базидзи, на этотъ разъ безъ бурки, такъ что видны были новыя резиновыя калоши, надѣтыя на его чувяки, и сказалъ Марѳѣ Петровнѣ, что онъ нашелъ теплое мѣсто. Поспѣшно тронулись за нимъ и въ десяти шагахъ отъ развалинъ, спустившись въ какую-то впадину, очутились въ глубокомъ затишьи; вѣтеръ пробѣгалъ вверху и туманъ стоялъ высоко надъ головой. И не успѣли еще всѣ перебраться сюда и расположиться на пологомъ косогорѣ, какъ изъ-за пелены тумака, словно нѣкій сверхъестественный посланецъ, вышелъ человѣкъ въ звѣриныхъ шкурахъ, съ голою грудью, походившею на обожженый кирпичъ, въ разорванныхъ чувякахъ, въ косматой облѣзлой папахѣ и въ грубой, порыжѣвшей буркѣ, стоявшей коломъ. Это оказался пастухъ-карачаевецъ изъ ближняго коша. Тотчасъ же черезъ Базидэи вступили съ нимъ въ переговоры и, немного спустя, явились дрова, явилась вода въ вонючихъ бурдюкахъ, запылали костры, зачадили самовары и румяный шашлыкъ распространилъ свой соблазнительный ароматъ. Пошли въ ходъ дорожныя фляги, откупоривались бутылки; оживѣвшія барыни принялись хлопотать около самоваровъ и съ милою неловкостью заваривали чай, вытирали рюмки и стаканы. Духъ, угнетенный невзгодою, вновь расправлялъ свои крылья.
-- А знаете, господа, гдѣ мы сидимъ?-- возгласилъ кто-то изъ бывавшихъ на Бермамутѣ.-- Мы въ ложѣ... вѣдь, прямо подъ нашими ногами этотъ знаменитый обрывъ... И отсюда видѣнъ Шорусъ и все!
Послышались изъявленія потрясенныхъ чувствъ; многіе съ любопытствомъ посмотрѣли внизъ, куда круто сползала каменистая почва, теряясь въ молочномъ, туманномъ морѣ. За этимъ моремъ невидимо загоралось утро: на часахъ уже было IV.
И когда разогрѣлись окончательно, рѣшили во что бы то ни стало дождаться солнца. Раздѣлились на группы, возобновили разговоры, вспыхнувшіе съ особенною живостью послѣ такой нервической передряги; поили коньякомъ Базидзи и даже пастуха, мычавшаго отъ восторга, и даже Петро, который оказался удивительнымъ искусникомъ обращаться со штопоромъ.
А бѣлѣющій туманъ принималъ цвѣтъ опала, становился розовымъ; воздухъ нагрѣвался, яростное дыханіе вѣтра начинало смягчаться.
Галоуховъ долго ходилъ по обрыву, картинно останавливался на выступахъ, выставлялъ свою грудь въ упоръ вѣтру и, наконецъ, порисовавшись вдоволь, присоединился въ "аристократической" группѣ, изъ которой важный великосвѣтскій человѣкъ былъ знакомъ ему по Петербургу.
-- Каковъ князь!-- воскликнулъ Пленушкинъ, старательно обгрызая крылышко цыпленка.-- Смотрите, какъ онъ передъ этою генеральскою дочкой разсыпается.
-- Она хорошенькая,-- кратко отозвалась Зиллоти и заговорила о другомъ.