Но Шигаевъ, съ обычною чуткостью влюбленнаго, давно примѣтилъ уже, какъ подѣйствовалъ на Зиллоти видъ этой толпы, весело освѣщенной кострами, возбужденной чаемъ, оживленными рѣчами и виномъ; примѣтилъ онъ и выраженіе внимательности, съ которою она украдкой останавливала взглядъ свой на Голоуховѣ. И, не долго спустя, сердце его разрывалось отъ мучительной, нестерпимой досады. Придравшись къ какому-то пустому вопросу, на который ей не могли отвѣтить ни Пленушккнъ, ни Бекарюковъ, ни Шигаевъ (дѣло шло о принадлежности гусарскаго убора), она съ шутливымъ презрѣніемъ воскликнула:
-- Эхъ, вы, штафирки!-- и сказала Пленушкину, чтобы тотъ позвалъ Голоухова.
Къ замѣтному недоумѣнію дамъ "аристократической" группы, князь быстро раскланялся съ ними и немедленно подошелъ къ Зиллоти.
-- Что такое "ташка", князь?-- небрежно спросила Зиллоти.
Князь объяснилъ, что такое "ташка", и, приглашенный едва замѣтнымъ кивкомъ головы, сѣлъ около Зиллоти. И опять разговоръ Зиллоти принялъ тотъ острый, раздражающій характеръ, который такъ дразнилъ Шигаева, причинялъ ему такое блаженство, а теперь повергалъ его въ такую жуткую и пугливую тревогу. Плѣнительный образъ "побѣжденной" дѣвушки исчезъ безвозвратно, не было и слѣдовъ его въ этихъ трепещущихъ ноздряхъ, въ этихъ румяныхъ губахъ, вздрагивающихъ отъ затаенной нервической игры, и кроткій внутренній свѣтъ, который, казалось, еще недавно открывался передъ Шигаевымъ въ ея взглядѣ, снова замѣнился теперь холоднымъ, непроницаемымъ блескомъ или загадочною тусклостью, напоминающей завѣсу. И, въ довершеніе всего, обозрѣвъ кислую мину Максима Григорьевича, не исчезнувшую отъ легкаго прикосновенія къ его ногѣ кончика ея ботинка, Зиллоти совсѣмъ перестала обращать на него вниманіе.
Ждали солнца очень долго. Иногда розовая пелена медлительно разрывалась и точно сквозь кисею начинало синѣть небо; казалось, еще одинъ порывъ вѣтра, и великолѣпная картина Эльборуса открылась бы, озаренная молодымъ солнечнымъ блескомъ. И путешественники молили объ этомъ порывѣ, и онъ прилеталъ, и приносилъ съ собой новыя вереницы перламутровыхъ тучъ, и небесная синева быстро: скрывалась за ними, Обрывъ то углублялся и зіялъ, давая понять о высотѣ, съ которой смотрѣли въ него, разверзая свои каменныя ребра, свои уступы, свой колючій дымящійся кустарникъ, то снова до краевъ переполнялся туманомъ, бѣлымъ, какъ молко. Вправо иногда видно было смѣлое очертаніе утеса, висѣвшаго надъ пропастью, точно орлиное гнѣздо или старая башня-руина, и когда туманъ опадалъ, мшистыя стѣны утеса медленно курились и погорали слабымъ румянцемъ.
Вино выпили, припасы съѣли, рѣчи вновь изсякли: наговорились до тошноты, до приторности, до отвращенія, возбужденіе улеглось, долговременное пребываніе, на людяхъ сказывалось нестерпимою нравственною усталостью, теплота клонила во сну. И вдругъ подвыпившій педагогъ изъ Костромы всталъ во весь ростъ и восторженно кликнулъ кличъ:
-- Господа! уроженецъ Сиракузъ, знаменитый Архимедъ, восклкинулъ однажды: эврика! Я тоже восклицаю: эврика!-- онъ высоко поднялъ надъ головою нѣсколько карточныхъ колодъ, припасенныхъ изъ дома,-- и... предлагаю составить винтивъ!
Хохотъ и радостныя восклицанія были ему отвѣтомъ.
-- Эти классики, я вамъ скажу, ученѣйшій народъ!-- сказалъ шустрый нотаріусъ, умиленно улыбаясь.