Съ быстротою мгновенія составились "винтикъ" и глубокомысленный пикетъ, закипѣла старомодная стуколка. И на вершинахъ Кавказа, гдѣ пролеталъ когда-то величаво-прекрасный "духъ изгнанья", если вѣрить Лермонтову, осипшіе отъ ночной сырости голоса съ увлеченіемъ возглашали:
-- Стучу!.. Пасъ!... Терцъ отъ дамы... Онеры наши!... Двѣ пики!... Четыре черви!... Пасъ!
Максимъ Григорьевичъ, наконецъ, не выдержалъ: оскорбленное самолюбіе, ревность, досада превзмогли его терпѣніе. Онъ сердито поднялся и побрелъ на вершину. Тамъ было пустынно. Туманъ, гонимый вѣтромъ, бѣжалъ точно рѣка въ половодье, но сквозь его теченіе можно было различить теперь скудную травку, покрытую росой и синѣющими незабудками, очертанія закрытыхъ наглухо экипажей, въ которыхъ сномъ праведниковъ почивали извощики, фигуры лошадей, терпѣливо стоявшихъ задомъ къ вѣтру, печально разбросанные камни. Холодъ и здѣсь значительно смягчился, тьма разсѣялась, но, попрежнему, было непривѣливо и угрюмо.
Шигаевъ подошелъ къ лошадямъ, разыскалъ своего гнѣдого, весьма основательно стреноженнаго Базидзи, погладилъ его по мокрой шеѣ, сорвалъ и бережно спряталъ на память голубой цвѣтокъ, обрызганный росою, посмотрѣлъ съ невольнымъ содроганіемъ въ ту сторону, откуда несмѣтными полчищами двигались тучи, и опять возвратился туда, гдѣ шумѣли голоса. Остановившись на краю впадины, онъ началъ сверху внизъ наблюдать за путешественниками. Въ карты играло менѣе половины; для другихъ нехватило и они довольствовались тѣмъ, что съ видомъ живаго участія высматривали изъ-за плечъ играющихъ, покачивали головами, помогали, въ счетѣ, осторожно произносили сужденія. Мировой судья изъ юго-западнаго края, съ багровой и неподвижною физіономіей, бросалъ въ пропасть порожнія бутылки; нѣсколько человѣкъ съ любопытствомъ слѣдили за ихъ паденіемъ; другіе съ увлеченіемъ отдирали камни и низвергали ихъ, любуясь дерзкими рикошетами. Иные спали, завернувшись въ пледы; но такихъ было немного. Вокругъ Зиллоти, полулежавшей на коврѣ, живописно размѣщалась цѣлая толпа, на перерывъ стараясь вызвать ея вниманіе къ себѣ, ея небрежную улыбку. Тутъ было нѣсколько новыхъ знакомыхъ, молодыхъ и, какъ показалось Шигаеву, преувеличенно развязныхъ людей; тутъ былъ и Голоуховъ, хлыстомъ котораго безпечно играла Зиллоти, Пленушкинъ, и Бекарюковъ, и завязанная платкомъ Рюмина. Марѳа Петровна сидѣла нѣсколько поодаль и съ жаднымъ вниманіемъ выслушивала какого-то курчаваго юношу.
"Должно быть, исповѣдуетъ",-- съ горечью подумалъ Шигаевъ.
И вдругъ странное чувство отвращенія поднялось въ немъ ко всѣмъ этимъ людямъ. Все, все: и эти карты лицомъ лицу съ грозною и величественною природой, и эти пошлые разговоры, и эти смѣшныя забавы, достойныя дикарей, и глупый смѣхъ, и тонкая игра въ нервы, и жалкая безпомощность, такъ нагло пропадающая, чуть только дѣло коснется "готоваго",-- что сразу стало противно ему и гадко. Онъ негодовалъ, онъ задыхался отъ негодованія, онъ точно отвергнутый пророкъ, и Беда-проповѣдникъ громилъ этихъ людей (мысленно, мысленно) безсознательно принимая на своемъ возвышеніи героическую позу, призывая въ свидѣтели эту бездну, насыщенную облаками, эти скалы, въ загадочныхъ очертаніяхъ сквозящія тамъ и сямъ. И чувство личнаго раздраженія, самолюбіе, уязвленное поведеніемъ Зиллоти, ревность, злобная и нетерпѣливая досада, -- все потонуло въ широкихъ и властительныхъ волнахъ "святаго" негодованія; все затерялось въ массѣ гражданскихъ соображеній, внезапно выдвинутыхъ изъ головы, а если и высовывалось иногда, если и причиняло иногда мгновенную боль, то украдкой и незамѣтно для самого Шигаева...
Затѣмъ онъ рѣшительно отвернулся, быстро подошелъ къ своей лошади и, съ грѣхомъ пополамъ распутавъ и зануздавъ ее, не замѣченный, отправился домой. Онъ совершенно не сознавалъ опасности, которая на каждомъ шагу ожидала его въ этомъ туманѣ, онъ былъ въ настроеніи разсерженнаго школьника, собирающагося учинить хитрую и злую шалость, и подъ всѣми соображеніями о "паршивой цивилизаціи" въ немъ задорной навязчиво шевелилась мысль: "Я ей докажу... Я докажу ей!"
Впрочемъ, слѣды колесъ, проложенные по росистой травѣ, благополучно повели его по степи. А лишь только, версты черезъ три, степь эта круто понизилась, туманъ сталъ рѣдѣть, солнечный свѣтъ началъ сквозить сильнѣе, пока, наконецъ, не хлынулъ со всею силой іюльскаго полдня у подножія бермамутской плоскости. И плѣнительная картина открылась тогда Шигаеву. Позади, словно море безъ береговъ, волновался туманъ, только что выпустившій его изъ своихъ влажныхъ объятій; внизу разверзалась глубокая долина,-- смотрѣть туда захватывало духъ,-- и до самаго дна веселый солнечный блескъ озарялъ ее; уединенный аулъ едва мелькалъ въ ней, потопленный яркою зеленью луговъ. Въ другой сторонѣ возвышались ешкаконскіе утесы, синѣла дикая перспектива ущелья, громоздились скалы, позлащенныя солнцемъ. Прямо лежала степь, разбѣгались зеленые холмы, круглые, какъ куполъ, темнѣлъ островерхій Бештау, величественно замывая даль. Въ сіяющемъ небѣ низко и плавно кружились огромные орлы. И только снѣговыя горы были отдѣлены непроницаемою завѣсой облаковъ.
Пустыня по преимуществу внушаетъ важное и серьезное настроеніе. Въ ней, точно въ церкви или на кладбищѣ, невольно стихаютъ мятежныя мысли и умиротворяются страсти. Такъ, по крайней мѣрѣ, было съ Шигаевымъ, когда онъ на добрыя десять верстъ отдалился отъ Бермамута. Ему было стыдно вспомнить тѣ мелкія чувства, во власти которыхъ тому назадъ два часа онъ находился такъ позорно. Душа его была переполнена каждой свободы, тишины, каждой близости къ божественной природѣ. Представляя дѣйствительность, онъ содрогался, самая мысль о Зиллоти казалась ему чуждой и неумѣстной. Онъ мечталъ о прелестяхъ отрѣшенія отъ мятущейся жизни, объ уединенномъ прибѣжищѣ, о какой-нибудь долинѣ на подобіе той, которая пріютилась вблизи Бермамута, и понемногу шукавскій садъ, шукавскія тихія поля стали ему представляться, эта цвѣтущая, наивная глушь, гдѣ звукъ колокольчика кажется событіемъ, гдѣ пахнетъ коноплею и съ зари до зари заливаются перепела, гдѣ нравы такъ просты и люди такъ кротки, такъ ясны.
И, подъѣзжая къ Кисловодску, Шигаевъ завтра же рѣшилъ укладываться.