-- Конечно! И она была совершенно права, увѣряя, что вы злюка и капризникъ.
-- Но почему же-съ?
-- А потому, что злюка. Потому что на васъ вниманія не обратили, не стали няньчиться съ вами. Вы вонъ людей осуждаете, а сами страшный самодуришка. Голоуховъ, конечно, испорченъ этимъ своимъ аристократизмомъ, но посмотрите, какой онъ молодчина. Эхъ, вы!
Шигаевъ надулся и промолчалъ. Фелисата Ивановна робко и съ виноватымъ лицомъ подошла къ нимъ. Марѳа Петровна повидалась съ ней холодно и спросила, спитъ ли Рюмина и не пріѣзжалъ ли капитанъ.
-- А мы ужь, Марѳа Петровна, комнатку-то сдали съ Сосипатромъ Василичемъ, -- подобострастно промолвила Фелисата Ивановна, отвѣтивъ, что Рюмина еще спитъ и Онисимъ Нилычъ не прибывалъ изъ Пятигорска.
-- Какую комнатку?
-- А вотъ эту. Я ужь не знаю, какъ Онисимъ Нилычъ... Этотъ Сосипатръ Василичъ такой, право, чудакъ: сдайте да сдайте! Мнѣ, говоритъ, какой-нибудь мѣсяцъ ничего не значитъ потѣсниться, а тутъ двадцать цѣлковыхъ! Ну, я и сдала.
-- А гдѣ же Талдыкинъ? Выгнали вы его, что ли?
-- И, какъ это можно!... Что вы какъ полагаете обо мнѣ, Марѳа Петровна! Сами они пожелали въ конюшню перейти.
-- Въ конюшню? Что же онъ лошадь, или козелъ какой-нибудь?-- и Марѳа Петровна готовилась было разразиться негодованіемъ, но въ это время появился Талдыкинъ и умиротворилъ бурю, сказавъ, что ему отлично въ конюшнѣ.