-- Ахъ, какъ не хорошо, что ея нѣтъ... ахъ, какъ не хорошо!-- съ тоской восклицалъ Валерьянъ, напрасно прождавъ до поздняго обѣда, и отрывался отъ своихъ ослѣпительныхъ мечтаній и опять прислушивался, и опять едва различаемый, печальный, долгій звонъ назойливо напоминалъ ему о себѣ.
И вдругъ шелестъ шелковаго платья, дразнящій запахъ духовъ, свѣжая и плѣнительная струя воздуха, насыщеннаго ея дыханіемъ, достигли до него. Онъ встрепенулся, вскочилъ, вытянулъ впередъ руки и съ рыданіями, съ порывистою и неразмышляющею страстностью обвилъ Зиллоти крѣпкими объятіями. Онъ цѣловалъ ея руки, грудь, плечи, затянутыя плотною и душистою кирасой. Онъ опустился на полъ и жадно прикасался губами въ ея ногамъ, къ ея колѣнамъ. И она покорялась этой бурѣ; она не пыталась усмирять эти бѣшеные взрывы восторга и страсти; въ молчаніи выслушивала лихорадочный лепетъ, прерываемый рыданіями, и безсвязные упреки, и горькій ропотъ, и слова опьяненной любви; кротко отдавалась объятіямъ, ласкамъ, поцѣлуямъ, не отвѣчая на нихъ, не проявляя застѣнчивости, будто выполняя какой-то долгъ. Затѣмъ усадила его, произнесла: "полно... полно"... и медленно раскрыла книгу. Но чтеніе не пошло. Взволнованная рѣка не входила въ русло -- вниманіе Валерьяна исчезло. Счастливый этимъ внезапнымъ толчкомъ, расторгшимъ преграду, счастливый этимъ буйнымъ порывомъ страсти, растопившимъ его стыдливую сдержанность, онъ становился все смѣлѣе и смѣлѣе въ изъявленіи своихъ чувствъ. Онъ на тысячу ладовъ повторялъ свои признанія, точно наслаждаясь звукомъ словъ, дотолѣ робко таившихся въ воображеніи; онъ не отпускалъ ея рукъ, сжигая ихъ своими воспаленными, пересохшими губами, и ни разу не спросилъ, любитъ ли она его: ему и въ голову не приходилъ отрицательный отвѣтъ. И развѣ не любовь эта ласковая покорность, это снисхожденіе къ дерзкимъ объятіямъ и поцѣлуямъ, это едва замѣтное пожиманіе руки?
-- Полно... полно, -- повторяла Зиллоти, оправляя его волосы и задумчиво улыбаясь.
Но когда, часъ спустя, вошелъ Евгеній Львовичъ, онъ услышалъ равномѣрно-звонкій голосъ Зиллоти, явственно читавшій, и увидалъ брата съ необыкновенно яркимъ румянцемъ на щекахъ, сидящаго въ своемъ глубокомъ креслѣ. Юлія Богдановна, словно желая на этотъ разъ поощрить присутствіе Евгенія Львовича, очень любезно повидалась съ нимъ и живо стала разсказывать о неудавшейся поѣздкѣ. Валерьянъ былъ веселъ и ясенъ, и Евгеній Львовичъ подсѣлъ къ нимъ, въ свою очередь, припомнилъ свое путешествіе на ледники Юнгфрау, сообщилъ нѣсколько новостей, происшедшихъ въ отсутствіе Зиллоти, и, между прочимъ, о томъ, что пріѣхала г-жа Вальяжная.
-- Авторъ того смѣшнаго романа, который ты мнѣ давалъ?-- съ улыбкою спросилъ Валерьянъ.
-- Но, милый мой, въ немъ есть достоинства, -- уклончиво возразилъ Евгеній Львовичъ.-- Что ни говори... идеалы -- это такая вещь... превосходная вещь!
-- Но помилуй, Женя, какіе же тамъ идеалы? Апоѳеозъ сытенькаго существованьица, скотски-раціональная жизнь, влюбленная въ самое себя.
-- Ахъ, не говори этого, Валера. Я согласенъ съ тобой, что народъ... и вообще... но, съ другой Стороны, интеллигенція не должна быть забыта.
-- Ну, ужь твоя интеллигенція!
-- Да ты-то кто, мой милый?