Въ другой разъ Зиллоти пришла съ Шигаевымъ и они долго сидѣли втроемъ, разговаривая о книжкахъ, о журналахъ, о текущихъ событіяхъ, слабо доносившихся до нихъ чрезъ газеты и еще слабѣе посредствомъ писемъ, изрѣдка получаемымъ Зиллоти. Потомъ Шигаевъ заходилъ и еще. Споровъ между ними почти не было. Шигаевъ если и поражался иногда невѣроятною, по его мнѣнію, наивностью въ сужденіяхъ Валерьяна, то обыкновенно эта наивность произносилась такъ пылко, съ такимъ увлеченіемъ, съ такимъ восторженнымъ блескомъ въ глазахъ, что у него не доставало смѣлости возражать на нее, тѣмъ болѣе, что и возраженія-то свои онъ могъ почерпать только изъ того же моря печатныхъ словъ, изъ котораго и Валерьянъ черпалъ свою наивность. Зиллоти бывала безпощаднѣе, но и она ограничивалась ироническими словечками, насмѣшливымъ оттѣнкомъ въ голосѣ и никогда уже не вступала въ такое откровенное изъявленіе своихъ мнѣній, какъ прежде. Можетъ быть, это происходило и оттого, что струнка общественныхъ влеченій въ самомъ Валерьянѣ замѣтно ослабѣла. Когда прикасались къ ней, онъ былъ все тотъ же и та же вѣра въ жизнь, вѣра въ крѣпость идеальныхъ построеній, будто бы руководящихъ жизнью, звучала въ его словахъ; но по своей собственной волѣ онъ не начиналъ подобнаго разговора. Оставаясь одинъ съ Зиллоти, онъ весь уходилъ въ новое для него чувство, -- чувство любви къ женщинѣ. Его душа еще не насытилась этимъ чувствомъ. Такъ олень, истомленный зноемъ, бросается къ водѣ и страстно приникаетъ въ ней, забывая въ тотъ мигъ, что есть на свѣтѣ и люди, жадные до его крови, и есть голодъ, и есть дожди, и туманы, и снѣгъ, толстою пеленой скрывающій изобильныя лѣтнія травы. Приходилъ Шигаевъ -- и, какъ отдыхъ отъ сладостнаго напряженія нервной системы, завязывался легкій разговоръ о томъ, о другомъ, о третьемъ.
И во время этихъ разговоровъ втроемъ Зиллоти очень тонко относилась къ Валерьяну; она иногда называла его ласковыми именами, иногда брала его за руки или поправляла непослушную прядь волосъ, свѣшивавшуюся ему на глаза, и съ снисходительностью старшей сестры смотрѣла на его порывы, въ которыхъ болѣе наблюдательный человѣкъ, чѣмъ Шигаевъ, могъ бы примѣтить далеко не братское чувство. Онъ же ничего не примѣчалъ; ревность, когда-то въ немъ шевельнувшаяся, относилась не къ этому больному юношѣ, но къ его изящному братцу, который рѣдко былъ съ ними, а когда бывалъ, слишкомъ замѣтно являлъ изъ себя человѣка лишняго. И, притомъ, Зиллоти, когда ей случалось выходить отъ Валерьяна вмѣстѣ съ Шигаевымъ, такъ свободно вздыхала, съ такимъ выраженіемъ невольной брезгливости произносила: "Ахъ, какъ меня преслѣдуетъ этотъ чахоточный запахъ!" -- что всякія подозрѣнія были бы нелѣпы и смѣшны.
Попрежнему часто навѣщала больнаго и Марѳа Петровна, но ея посѣщенія были почти мгновенны. Съ поѣздки на Бермамутъ у ней прибавилось столько знакомыхъ и столько заботъ, и столько уходило времени на "филантропическія свиданія", какъ называла ихъ Зиллоти, на длиннѣйшія раслѣдованія и расковыриванія чужихъ душъ, что она по необходимости сокращала свое свободное время. По временамъ заходила на минуточку Рюмина и всегда жаловалась на горло, когда Валерьянъ заводилъ рѣчь о ея "дивномъ пѣніи": по совѣту съ Зиллоти и особенно съ Марѳою Петровной, было рѣшено по возможности удалять Валерьяна отъ его намѣреній снова послушать музыку и пѣніе. Какая музыка! Онъ и въ кумысную ходилъ уже съ трудомъ; обѣдать приносили ему на домъ, и когда онъ приходилъ въ недоумѣніе отъ этой быстрой потери силъ, ему тщательно доказывалось, что таково всегда дѣйствіе горнаго климата на людей съ упорнымъ "катарромъ дыхательныхъ путей". Докторъ нехотя утверждалъ такое увѣреніе, говорилъ "м-да... м-да..." и, попрежнему, косился на Зиллоти, прописывая все въ большихъ и большихъ дозахъ пріемы натра и дигиталиса. Однако, убѣжденный въ неумолимости болѣзни, въ душѣ приходилъ къ тому, что все равно -- раньше или позднѣе однимъ мѣсяцемъ.
XXII.
Кромѣ посѣщеній Валерьяна,-- посѣщеній, которыя до нѣкоторой степени можно было уподобить повинности,-- жизнь Шигаева проходила въ такомъ смѣшеніи впечатлѣній, что ему некогда было и подумать о нихъ хорошенько. Едва не каждый день устраивались многочисленныя кавалькады, взбирались на Бургустанъ по отвратительной, узкой и кремнистой тропѣ, висящей надъ пропастью. Рюмина всегда при этомъ подымала истерическій визгъ, встрѣчая сочувственный отзывъ въ робкой душѣ Жако Пленушкина и въ нѣкоторыхъ другихъ трусливыхъ душахъ. Забирали съ собой въ саквы вина, жареныхъ цыплятъ и ѣдкаго осетинскаго сыру и съ громкимъ смѣхомъ, съ живыми разговорами располагались гдѣ-нибудь на высотѣ въ виду великолѣпныхъ снѣговъ, сіяющихъ какъ тонкое серебро эрзерумской работы, въ виду исполинскихъ пирамидъ Эльборуса и долины Подкумка, распростертаго глубоко внизу бѣлесоватою извилистою лентой. И, странное дѣло, въ большомъ обществѣ, съ подспорьемъ вина и яснаго воздуха, насыщеннаго горною свѣжестью, время проходило очень весело. Но едва сходились два-три человѣка изъ того же общества -- нечего было имъ сказать другъ другу, и, обмѣнявшись привѣтствіями, сообщивъ скудныя ньвости, изловленныя "на музыкѣ" или въ газетахъ, они спѣшили расходиться, дѣлая видъ, что очень довольны случившеюся встрѣчей. Такимъ образомъ, у Шигаева составилось много знакомствъ. Являясь "на музыкѣ", онъ теперь безпрестанно приподнималъ свою шляпу съ преувеличенными полями, пожималъ руки, изрыгалъ неизвѣстно для чего обязательныя словеса, освѣдомлялся о здоровьи, говорилъ о погодѣ и даже пріучился бранить докторовъ и сѣтовать объ упадкѣ курса.
Что касается Зиллоти, она по наружности чувствовала себя прекрасно. Возвращеніе въ Желѣзноводскъ было окончательно отмѣнено и, для приличія, составилась докторская консультація, на которой предписали ей два стакана козьяго молока въ день да ванны изъ подогрѣтаго нарзана. И какъ-то случалось такъ, что Шигаеву рѣдко удавалось оставаться съ глазу на глазъ съ Зиллоти. Онъ все избиралъ удобный моментъ для "серьезнаго" объясненія, составлялъ планы о залогѣ Шукавки въ поземельномъ банкѣ, о приведеніи шукавской усадьбы въ соотвѣтствующій порядокъ, занесъ даже въ записную книжку множество "необходимыхъ" вещей, которыя слѣдовало выписать изъ Москвы! (грѣшный человѣкъ, онъ даже зашелъ однажды въ комнату Евгенія Львовича и съ внимательностью осмотрѣлъ принадлежности комфорта, въ ней изобилующія), но "моментъ" не давался, а его чувство къ Зиллоти по необходимости питалось шаловливыми прикосновеніями "подъ длинною скатертью столовъ", да пожиманіями рукъ, да выразительными взглядами, да страстнымъ шепотомъ, гдѣ слово "ты" играло превозмогающую роль. Зиллоти охотно участвовала въ такой контрабандѣ, но, въ свою очередь, ни мало не способствовала къ уясненію истиннаго положенія дѣлъ. Одно время Шигаевъ подумывалъ повести переговоры чрезъ Марѳу Петровну. Но Зиллоти такъ зло и такъ неотступно преслѣдовала его напоминаніями о томъ, какъ онъ "нажаловался" на нее Вохиной, что онъ, несмотря на многократные поводы, оставилъ втунѣ это намѣреніе и даже предпочелъ перенести нѣкоторую холодность Марѳы Петровны, зачастую упрекавшей его въ скрытности.
Дома онъ бывалъ мало. А когда бывалъ, уже не подвергался нашествію Талдыкняа. Было замѣтно, что съ недавнихъ поръ Сосипатръ Василичъ какъ будто сторонился отъ него. Да и отъ всѣхъ сторонился, кромѣ Фелисаты Ивановны, съ которой часто просиживалъ вдвоемъ, и вѣчно распоясаннаго Антипа, съ которымъ заключилъ союзъ, похожій на дружбу. Даже Марѳа Петровна съ своимъ душевнымъ участіемъ не могла извлечь его на свѣтъ Божій, какъ она выражалась, вытащить на музыку, заставить вмѣшаться въ кругъ людей, проводящихъ время въ прогулкахъ, пикникахъ и веселыхъ разговорахъ. Къ самой Марѳѣ Петровнѣ онъ льнулъ,-- трудно поручиться, чтобы не былъ расположенъ бывать въ обществѣ,-- но, все-таки, упорно отказывался покинуть свое уединеніе, ссылаясь на матеріалы, которые нужно-де накопить, и обливая ядомъ пренебреженія тѣ удовольствія, которыми она его соблазняла. Въ сущности, какъ и предполагалъ Шигагаевъ, все его существованіе было отравлено присутствіемъ въ Кисловодскѣ Зиллоти.
Но, вмѣсто Талдыкина, г-жа Матрена Вальяжная одолѣвала Шигаева своею неутомимою говорливостью.
Помимо Шигаева и семьи Тереховскихъ вкупѣ съ Талдыкинымъ и своего стараго знакомаго Евгенія Львовича, г-жа Вальяжная съ изумительнымъ проворствомъ перезнакомилась со всѣми людьми, которые, словно вкругъ центра или словно бабочки вкругъ огня, вращались около Зиллоти. Познакомилась и съ самой Зиллоти. И всѣ на первыхъ порахъ были въ восторгѣ отъ этой "женщины-литератора", отъ ея подвижности, отъ ея простодушныхъ манеръ и дружескаго обращенія. Всѣ запаслись толстымъ экземпляромъ Шестикрыл і я, затхлою и скучною книжищей, слегка покрытой плѣсенью отъ долговременнаго нахожденія въ огромномъ чемоданѣ, обтянутомъ парусиной. Жако Пленушкинъ получилъ этотъ романъ съ уступкой 40 процентовъ и съ длинною, краснорѣчиво-льстивою надписью; оказалось, что у него были "вліятельные" знакомые изъ журнала Всемірное Обозр ѣніе, въ которомъ "такъ хорошо платятъ".
По своему сложенію г-жа Вальяжная не могла принимать участія въ кальвакадахъ и пикникахъ, но всегда ее можно было застать за многолюднымъ обѣдомъ, на скамеечкѣ въ паркѣ съ кѣмъ-нибудь изъ новыхъ знакомыхъ, на вечерахъ въ ресторанѣ, гдѣ ужинали, пили, танцовали и пѣла Рюмина, привлекая своимъ голосомъ толпу любопытныхъ, собиравшихся подъ окнами. И обыкновенно г-жа Вальяжная или смирнехонько сидѣла гдѣ-нибудь въ уголкѣ, сложивъ пухлыя ручки на своемъ объемистомъ брюшкѣ, или уплетала свѣжую икру подъ звуки шубертовской серенады, или втихомолку тараторила съ кѣмъ-нибудь, непрерывно улыбаясь и лукаво съуживая глазки. И понемногу странныя вещи стали совершаться среди ея знакомыхъ. Шигаевъ, напримѣръ, замѣтилъ, что Евгеній Львовичъ, встрѣчаясь съ нимъ, быстро отвращаетъ взглядъ свой и проходитъ, будто не замѣчая его. И хотя въ обращеніи Евгенія Львовича давно уже стала сквозить какая-то холодность (онъ теперь совсѣмъ не говорилъ съ Максимомъ Григорьевичемъ о "матеріяхъ важныхъ"), все-таки, это удивило Шигаева. Потомъ Пленушкинъ едва подалъ ему руку при встрѣчѣ. Затѣмъ князь Голоуховъ началъ раскланиваться съ нимъ, являя необыкновенное высокомѣріе. И мало-по-малу вокругъ него обвилось какое-то кольцо, вносившее много сквернаго въ состояніе его духа.