Онъ могъ, однако, утѣшиться тѣмъ, что другіе и вовсе взбѣленились. Пленушкинъ крупно поссорился съ Бекарюковымъ, причемъ во время перебранки выяснилось, что первый о послѣднемъ кому-то отозвался "очень подло", а второй гдѣ-то аттестовалъ перваго какъ "годовалаго поросенка, набитаго всякою дрянью". Марѳа Петровна усмирила ихъ, но за то сама послѣ одного разговора съ кѣмъ-то изъ своихъ новыхъ знакомыхъ запальчиво назвала Рюмину "интриганкой" и потребовала отчета у Зиллоти, какъ та осмѣлилась похваляться, что она, Вохина, состоитъ у нея въ качествѣ приживалки. Этимъ не окончилось. Евгеній Львовичъ со всевозможною вѣжливостью заявилъ, что не можетъ участвовать на ужинахъ, ибо не хочетъ стѣснять дамъ, которыхъ явное нерасположеніе имѣлъ несчастіе заслужить. И пошло... Какая-то подозрительная обидчивость запылала во всѣхъ. Тотъ просилъ отчета въ косомъ взглядѣ; тотъ требовалъ объясненія, почему при встрѣчѣ ему холодно поклонились, тотъ язвительно замѣчалъ, что не ожидалъ встрѣтить людей завистливыхъ, "какъ деревенскія бабы"; тотъ принималъ чью-нибудь улыбку на свой счетъ и хорохорился, точно индѣйскій пѣтухъ. Въ двухъ или трехъ случаяхъ засучивались кулаки и съ угрожающимъ видомъ подымались палки; въ одномъ -- дѣло едва не достигло благороднаго вызова на дуэль и только невѣроятная трусость спасла соперниковъ. Прогулки составлялись неохотно и часто кончались шпильками и злобными намеками. Рюмина отказывалась пѣть. Даже Талдыкинъ въ своей конюшнѣ насупился болѣе обыкновеннаго и чуть не до слезъ изобидѣлъ Марѳу Петровну, сказавъ, что онъ "не богадѣленная старушонка, какъ нѣкоторые о немъ думаютъ". Даже чистосердечнѣйшій капитанъ съ дрожью въ голосѣ и румянцемъ сдержаннаго негодованія на щекахъ попросилъ Шигаева "на будущее время не ронять кредитъ его предпріятій, разсказывая о нихъ всякому встрѣчному въ насмѣшливомъ смыслѣ". А Фелисата Ивановна величественно прослѣдовала однажды мимо Шигаева и едва удостоила кивнуть своею высоко торчащею косичкой на: его вѣжливое привѣтствіе. Зиллоти и Валерьянъ Казариновъ, Зиллоти и Шигаевъ служили "на музыкѣ" предметомъ двусмысленныхъ сближеній и самаго фантастическаго баснословія. Докторъ, лечившій Валерьяна, нашелъ нужнымъ попросить Юлію Богдановну, чтобы она осторожнѣе выражалась о его познаніяхъ въ медицинѣ.
Казалось, самый воздухъ Кисловодска носилъ въ себѣ какія-то злокозненныя струи и заражалъ этихъ людей своимъ раздражающимъ дыханіемъ. Дошло до того, что, завидѣвъ другъ друга, они стали разбѣгаться и прятаться, какъ маленькіе ребята. Нѣкоторые искали новыхъ знакомствъ; другіе уѣхали, плюнувъ и на лѣченіе, и на лечебный яко бы климатъ; третьи поневолѣ оставались, съ ненавистью и скрежетомъ зубовнымъ отзываясь объ этихъ горахъ, объ этой природѣ ("чортъ бы ее побралъ!"), и, точно институтки, вычисляли дни, остающіеся до окончанія курса.
Одна г-жа Матрена Вальяжная, какъ ни въ чемъ не бывало, уплетала свою икру и свои обѣды и, попрежнему, шныряя по сторонамъ любопытными глазками и добродушно колыхая брюшкомъ, проплывала изъ своей квартиры въ галлерею и обратно.
Тринадцатаго августа... знаменательный для Шигаева день!... въ этотъ день они съ покойнымъ отцомъ, несмотря на всяческія передовыя идеи, ѣхали въ своемъ древнемъ тарантасѣ въ ближнее село и съ надлежащимъ велелѣпіемъ отправляли молебенъ св. Максиму-Исповѣднику, а дома истребляли пирогъ, сооруженный тетушкой, нарочно пріѣзжавшей изъ города ко дню "Максимушкинова ангела". И такъ, тринадцатаго августа Шигаевъ, размягченный своими воспоминаніями, съ увлаженнымъ взглядомъ и переполненною душой, въ задумчивости брелъ по глухой аллеѣ парка. И вдругъ на одномъ изъ поворотовъ Марѳа Петровна приступила къ нему, раскаленная несказаннымъ негодованіемъ.
-- Когда я вамъ, Шигаевъ, вѣшалась на шею?-- задыхаясь, спросила она.
Тотъ обомлѣлъ.
-- Богъ съ вами!-- только и могъ онъ выговорить.
-- Вы и обо мнѣ Богъ знаетъ что распускаете, и о Плевушкинѣ... И Евгенію Львовичу приписали какую-то мерзость... И надъ Голоуховымъ насмѣхаетесь... Ужь повѣрьте, всѣ они лучше васъ! Яковъ Миронычъ какой ни на есть, все же не сплетникъ! Голоуховъ не станетъ каверзы строить! Казариновъ, прежде всего, вѣжливый и приличный человѣкъ, не сплетничаетъ, какъ баба!... Когда я вамъ вѣшалась на шею? Или, по вашимъ понятіямъ, ни одна женщина не можетъ устоять противъ вашей обольстительной красоты?... Разочаруйтесь, Шигаевъ!... Да съ чего вы вообразили о себѣ?... Да съ какой стати вы важничаете? Да какъ вы...
Но вдругъ она замѣтила, какое дѣйствіе производятъ эти слова, и гнѣвъ ея разомъ опалъ.
-- Такъ вы развѣ ничего не говорили, Шигаевъ?-- спросила она тономъ ниже.