Докторъ пожалъ плечами.
-- Такія штуки и крѣпкому человѣку въ пору,-- вымолвилъ онъ, указывая взглядомъ на платокъ, смоченный кровью.-- Теперь одно: абсолютнѣйшій покой, покой и телячья коклетка, покой и микстурка вотъ эта... Да попросите ту барышню,-- Зиллоти, ее что ли?-- попросите, пусть она не приходитъ: всякое волненіе -- смерть. Вонъ какъ хрипитъ! вонъ какъ!-- и оба они, сдерживая дыханіе, прислушивались въ звукамъ, мѣрно клокотавшимъ въ груди Валерьяна.
Лампа была потушена. Сѣренькій полусвѣтъ возникающаго утра печально проникалъ въ комнатку, гдѣ тамъ и сямъ виднѣлись слѣды ночной тревоги: брошенное на полъ полотенце, осколки разбитаго пузырька, тарелка со льдомъ, платокъ съ зловѣщими черными пятнами. И въ этомъ полусвѣтѣ странно выдѣлялось хрупкое тѣло Валерьяна, рѣзво обозначенное тонкими складками пикейнаго одѣяла, его бѣлое, какъ воскъ, лицо съ глубокими тѣнями на мѣстѣ глазъ. И на всемъ почивала какая-то трагическая серьезность.
Поздно утромъ Зиллоти, по обыкновенію, вошла въ Казариновымъ и ужасно удивилась, когда въ передней встрѣтилъ ее слуга, дотолѣ всегда торчавшій за воротами.
-- Никакъ нельзя, баринъ настрого приказали, -- шепотомъ заявилъ онъ.
-- Какой баринъ?-- спросила она громко и притворила дверь.
Встревоженное лицо Евгенія Львовича высунулось оттуда.
Позади его стоялъ зеленоватый мракъ отъ спущенной сторы.
-- Валерьянъ очень не хорошъ,-- тихо сказалъ онъ по-французски,-- докторъ настоятельно просилъ оберегать его отъ посѣщеній. Извините, пожалуйста!-- Она мелькомъ посмотрѣла: на постели что-то лежало, выдаваясь угловатыми очертаніями, какіе-то всхлипывающіе звуки доносились оттуда, пахло лекарствомъ и, не вымолвивъ слова, въ страхѣ подалась назадъ.
Среди дня Валерьянъ, все время находившійся въ забытьи, открылъ глаза и подозвалъ къ себѣ брата. И когда Евгеній Львовичъ подошелъ къ нему, его поразило странное выраженіе этихъ глазъ: въ нихъ не было и слѣда тревоги; неизъяснимо кроткій, угасшій взглядъ, казалось, обращенъ былъ во внутрь.