-- Женя, -- слабо прошепталъ больной, -- гдѣ это мѣсто, Женя: Тотъ, чья жизнь безполезно разбилася, можетъ смертью еще доказать... ахъ, какъ это?... (легкія морщинки набѣжали на его лобъ)... что въ немъ сердце не робкое билося, что умѣлъ онъ любить...
-- Не помню, голубчикъ; у Некрасова, должно быть.
-- Да, да, у Некрасова...-- и умолкъ, снова Закрывъ глаза.
Евгеній Львовичъ подумалъ, что опять настало забытье, и тихо отошелъ къ сторонкѣ.
-- Женя,-- прошепталъ Валерьянъ, немного спустя,-- Женя!-- и движеніемъ руки пригласилъ его сѣсть около себя.
Тотъ сѣлъ, взялъ холодную, влажную руку и прикоснулся къ ней губами, трепетавшими отъ внутренняго волненія. Глаза Валерьяна были закрыты и на длинныхъ рѣсницахъ висѣли слезы; онъ дышалъ тяжко и явственно.
-- Братъ,-- сказалъ онъ едва слышно.
-- Помнишь, ты пріѣхалъ изъ-за границы, мы тебя съ Ефимомъ встрѣчали на станціи?
-- Помню, мой дорогой, помню.
-- Помнишь, ночью ѣхали, и какъ еще тогда рожью пахло, и перепела... Ахъ, какъ кричали эти перепела! И помнишь, mama и вышла, а вокругъ нея розы, розы, розы...