Евгеній Львовичъ хотѣлъ возразить, хотѣлъ напомнить, что это въ гробу она была осыпана розами, и не могъ: грудь его стѣснялась отъ сдерживаемыхъ рыданій.
-- А потомъ ты сталъ играть,-- словно во снѣ говорилъ Валерьянъ,-- помнишь, маршъ Мендельсона?... Какъ его любила maman! Сама смѣется, а слезинки у нея капъ, капъ, капъ...
-- Не говори, тебѣ нельзя говорить,-- съ разстановкой произнесъ Евгеній Львовичъ: онъ боялся расплакаться.
Валерьянъ слегка пожалъ его руку и замолкъ. И мало по малу лицо его сдѣлалось строгимъ и озабоченнымъ.
-- Братъ, -- сказалъ онъ важно и на мгновеніе открылъ глаза,-- землю мою, знаешь... крестьянамъ.
-- Знаю, знаю, милый. Будь покоенъ.
-- Деньги -- стипендію! Слышишь, Женя?
-- Да нельзя же тебѣ говорить, Валера!-- съ отчаяніемъ воскликнулъ Евгеній Львовичъ.-- Такъ никогда не поправишься!
Валерьянъ странно и покровительственно улыбнулся.
-- Ну, ну, -- прошепталъ онъ кротко, -- прости меня,-- и повторилъ съ особеннымъ выраженіемъ:-- прости меня, Женя!