Но немного спустя безпокойство имъ овладѣло; онъ съ усиліемъ приподнялся на подушкахъ, сдвинулъ съ себя одѣяло порывистымъ движеніемъ руки. Евгеній Львовичъ, весь дрожа отъ страха, бросился въ переднюю, послалъ за докторомъ.
-- Душно мнѣ,-- съ тоскою пролепеталъ Валерьянъ,-- темно мнѣ... открой!
Стору открыли. Жидкій свѣтъ пасмурнаго полудня озарилъ безпорядокъ комнаты и точно дуновеніе смерти пронеслось въ ней. Тополи взглянули въ окно, унылые, съ разрѣженными вѣтвями, съ пожелтѣвшею листвой. Валерьянъ посмотрѣлъ на нихъ, покачалъ головой съ невыразимымъ видомъ скорби и отвернулся; и внезапно вздрогнулъ, потрясенный звукомъ голоса, раздавшагося въ передней:
-- Поймите же, мнѣ необходимо его видѣть!
-- Юлія,-- прохрипѣлъ онъ,-- жизнь моя!-- и, съ мольбою вытянувъ руки, упалъ, точно пронзенный, задыхаясь, захлебываюсь кровью, разрывая рубашку судорожнымъ движеніемъ пальцевъ, являя въ потускнѣвшемъ взглядѣ быстро угасавшее чувство ужаса. Чрезмѣрно натянутая струна порвалась.
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Смерть! Въ ту среду, гдѣ ссорились, клеветали, говорили о погодѣ, бранили курсъ, зѣвали, играли въ карты; гдѣ переплетались интриги, сплетни, самолюбіе, мелкая зависть и злоба, скука и непріятное легкомысліе; гдѣ играли словами, чувствомъ, взглядами, впечатлѣніями, нервами; гдѣ травили другъ круга и мирились, выдумывали острыя рѣчи и изнывали въ безсильныхъ потугахъ, мечтали и страдали отъ своихъ мечтаній,-- въ эту среду тяжкою, каменною стопой вступила смерть. И сразу всѣ притихли и устрашились. И никто изъ этихъ развязныхъ, самоувѣренныхъ людей не рѣшился поднять глаза на встрѣчу леденящему взгляду смерти. О, въ немъ, столько омрачающаго "праздникъ жизни"! Вѣчно торчащій за воротами слуга Казариновыхъ, Ѳома, наложилъ свои собственныя двѣ гривны на разомкнутыя вѣки покойника, Ѳома скрестилъ ему руки, оправилъ спутанные волосы; Ѳома бережно взялъ подъ мышки истерично рыдавшаго Евгенія Львовича и отпоилъ его водою; Ѳома свелъ съ лѣстницы Юлію Богдановну, потрясенную до потери сознанія. За гробомъ шли, стараясь говорить о вещахъ постороннихъ, кое какіе знакомые (Зиллоти не было). Въ тотъ же день Рюмина, Пленушкинъ, Бекарюковъ покинули Кисловодскъ, въ слѣдующій -- выбылъ въ Курскую губернію Евгеній Львовичъ. За то при отъѣздѣ плохо собиралъ его вещи Ѳома, ибо, поминая своего "молодаго барина", былъ мертвецки пьянъ и склоненъ къ философическимъ размышленіямъ.
Весь день похоронъ и весь другой, и весь третій день послѣ похоронъ Шигаевъ едва не съ чувствомъ физической боли встрѣчался съ своими знакомыми. Многихъ усилій стоило ему сдерживать гримасу отвращенія при этихъ встрѣчахъ. Чуть только вставало солнце, онъ убѣгалъ въ паркъ и выбиралъ глухія мѣста, уходилъ вверхъ по теченію Ольховки до водопада, до "лермонтовской" скалы, гдѣ бродили овцы да изрѣдка попадалась арба, нагруженная сѣномъ, да неподвижными точками висѣли орлы, красиво распростирая свои крылья. А возвращаясь, подходилъ боковою дорожкой къ "парковой" гостиницѣ и, осторожно оглядываясь, спрашивалъ у швейцара, дома ли Зиллоти. И нѣсколько разъ подрядъ швейцаръ отвѣчалъ ему отрицательно. Гдѣ она была, Шигаевъ не могъ добиться. Наконецъ, на третій день Марѳа Петровна изловила его и сказала, что Зиллоти просто не приходить пока въ ней.
-- Она сама скажетъ, когда можно,-- произнесла Марѳа Петровна съ глубокимъ вздохомъ, сжимая руку Шигаева.
Осень въ этомъ году наступила рано. Предшествовавшіе дожди ослабили листву на деревьяхъ и сильные вѣтры до времени развѣяли ее, раздѣли темные стволы липъ, обнажили печально раскинутыя вѣтви чинары. По утрамъ Бургустанъ завѣшивался тонкимъ туманомъ, точно вуалью, и въ воздухѣ пахло сыростью, вѣяло холодомъ, всюду казалось пусто, уныло, непріютно. Звуки музыки, по обычаю игравшей около галлереи, хотя "курсовыхъ" оставалось сравнительно и немного, разносились особенно звонко въ похолодѣвшемъ пространствѣ и даже въ веселомъ сочетаніи угнетали Шигаева, усиливали его тоску и неопредѣленные порывы. Вся душа въ немъ трепетала, взволнованная непокойными ожиданіями, впечатлѣніемъ смерти, напомнившей другую смерть, взволнованная непонятнымъ омерзѣніемъ къ людямъ, котораго онъ не могъ преодолѣть, и тревожнымъ чувствомъ какой-то неуравновѣшенности внутри, какого-то неизъяснимаго смятенія. Онъ безъ причины плакалъ, безъ причины загорался гнѣвомъ, ходилъ, ходилъ, утомляя себя движеніемъ, и снова, несмотря на запрещеніе, не переставалъ освѣдомляться о Зиллоти.