-- Какова баба-то?-- сказалъ Талдыкинъ, посмотрѣвъ искоса на Шигаева.
-- Если не ошибаюсь, съ госпожей Коробочкой нѣкоторое имѣетъ сходство?
-- Съ какой Коробочкой? А, это вы изъ Гоголя. Ну, батенька, не знаю... а что гадина она вопіющая, это вѣрно.
-- А какое ваше мнѣніе относительно капитана?-- полюбопытствовалъ Шигаевъ.
-- Тряпка,-- презрительно процѣдилъ Талдыкинъ,-- совершеннѣйшая ветошка! Вы думаете, онъ и на самомъ дѣлѣ сердился, когда кричалъ-то? Ничуть, это онъ напускаетъ на себя. Гдѣ ему! Онъ и въ отставку-то вышелъ, когда въ Сванетію посылали черкесовъ усмирять: какъ я, говоритъ, ни за что, ни про что, живыхъ людей окаянной смерти буду предавать?
Въ это время приблизился и капитанъ.
-- Извините, пожалуйста,-- съ видомъ смущенія сказалъ онъ Шигаеву,-- вотъ малый пойдетъ за вами, -- онъ понизилъ голосъ,-- и вы, сдѣлайте одолженіе, не давайте ему на чай: я дамъ ему... я дамъ... мнѣ, право, совѣстно, простите, пожалуйста!-- и онъ опять крѣпко сжалъ руку Шигаева.
Очутившись за воротами, Максимъ снова услыхалъ визгливый голосъ Фелисаты Ивановны:
-- Мавра, Мавра! не тебѣ говорятъ? Цыплятъ накорми! Колька, поганецъ, въ пескѣ не смѣй возиться!... Митька, оглашенный!... Да уйми ты ихъ Господа ради, Онисимъ Нилычъ!
Засимъ слѣдовалъ грозный окрикъ капитана: