-- Ну, какъ же иначе вашего Бекарюкова обозвать?-- возразилъ Талдыкинъ.
-- Ахъ, нѣтъ, онъ добрый! ахъ, какъ мо-о-ожно!-- растягивая слова, восклицала Рюмина и, замѣтивъ пушинку на рукавѣ своего щегольскаго платьица, начала осторожно снимать ее и ужасно напомнила Шигаеву чистоплотную кошечку Милку, любимицу его тетушки.
-- Вы студентъ?-- отрывисто спросилъ Талдыкинъ.
Максимъ догадался, что вопросъ относится къ нему, отвѣтилъ отрицательно и невольно сдѣлалъ виноватое лицо.
-- Я думалъ, студентъ: шляпа-то у васъ...-- и, понизивъ голосъ, пробормоталъ:-- очень здѣсь мало интеллигентныхъ людей съ хорошимъ развитіемъ,-- но, вѣроятно, все-таки, заподозрѣвъ въ Шигаевѣ "интеллигентнаго человѣка", тотчасъ же послѣ чая уединился въ его комнату и просидѣлъ съ нимъ битыхъ три часа.
Въ концѣ-концовъ, онъ внѣдрилъ въ Шигаевѣ и боязливую почтительность къ себѣ, и нестерпимѣйшій позывъ къ зѣвотѣ. Съ самымъ однообразнымъ видомъ, однообразно ухмыляясь и пощипывая бородку, однообразно сдвигая и раздвигая сердито нависшія брови, онъ бормоталъ обо всемъ, о чемъ пришлось, хладнокровно обливая все сущее недоброжелательнымъ ядомъ. Къ тому же, онъ говорилъ невнятно и проглатывалъ окончанія словъ. Напрасно Шигаевъ напрягалъ вниманіе, уловляя въ этомъ несомнѣнно язвительномъ потокѣ словъ какія-нибудь цѣльныя и ясныя очертанія мыслей, мнѣній, взглядовъ своего собесѣдника. Эти взгляды мелькали точно лисій хвостъ во время травли и не давались Максиму хоть ты что хочешь. Вниманіе притуплялось, свои собственныя мысли мутились въ немъ, а толку никакого не выходило. Узналъ онъ, впрочемъ, что Бекарюковъ -- дрянь, что Бекарюковъ духовное завѣщаніе поддѣлалъ, что Бекарюковъ какія-то "народныя" деньги транжиритъ на шампанскомъ ("да хоть бы шампанское-то было настояще, а то ленинское!"); узналъ онъ, что пиръ у Тереховскихъ состоялся по случаю полученія съ него, Шигаева, денегъ, что "эта Фелисатка" только и дѣла дѣлаетъ, что конфетки "трескаетъ", да глупыя книжки читаетъ, что тряпка-капитанъ безстыдно потакаетъ ей, да и самъ не прочь нализаться. Узналъ онъ еще, что есть въ Кисловодскѣ какой-то г. Казариновъ, "большой бѣлоручка и баричъ, но малый со смысломъ", и что у этого г. Казаринова есть братъ студентъ-первокурсникъ, котораго Сосипатръ Василичъ не знаетъ, но увѣренъ, что "шелуха какая-нибудь, ибо кто же изъ порядочныхъ пойдетъ по юридическому?" Но этотъ остовъ талдыкинскихъ рѣчей безпрерывно переплетался такими выраженіями: "Культура! цивилизація! европейцы, чортъ васъ подери!... Награбили казну, понахватали концессій, а сами теперь и лакействуютъ передъ Европой... шельма какая нашлась Европа!" Кто лакействуетъ? Бекарюковъ? Фелисатка? тряпка-капитанъ? братья Казариновы: и юристъ, и тотъ, что со смысломъ?
Но дальнѣйшее показывало, что "лакействуютъ" какіе-то они.
-- Конституція! Палата депутатовъ!-- бормоталъ Сосипатръ,-- а сами только и норовятъ, что въ мужицкую мошну лапу запустить. Вонъ въ Современныхъ Извѣстіяхъ изъ Юхнова пишутъ: сняли мужики у барина покосъ, а сѣно-то гнилое вышло, а баринъ судомъ съ нихъ... стой!
Максимъ догадывался: ежели судить по нѣкоторымъ статейкамъ, которыя ему встрѣчались, отъ "лисьяго хвоста" какъ будто отдавало "самобытностью". Но не тутъ-то было: спустя пять минутъ, "лисій хвостъ" мелькалъ совсѣмъ въ другомъ направленіи.
-- Народность! Самобытность!-- ворчалъ Талдыкинъ (слова были приплетены къ свѣдѣнію о томъ, что Бекарюковъ кичится своимъ "мужицкимъ" происхожденіемъ).-- Взять бы этихъ народниковъ, да въ Америку ихъ!... Я бы на нихъ посмотрѣлъ... я бы на этихъ похвальбишекъ полюбовался! Вонъ въ Новомъ Времени пишутъ изъ Корчевы: мужики взяли, да всѣмъ міромъ страховыя деньги и пропили... Самобытность!