И когда, наконецъ, ушелъ Талдыкинъ, полусонный Максимъ вздохнулъ полною грудью, но тутъ же поспѣшилъ подумать:
"Или я очень изморился, и поэтому не могъ разобраться, или, впрямь, только въ книгахъ есть эти опредѣленныя убѣжденія, а на самомъ-то дѣлѣ иначе какъ-нибудь люди думаютъ... Какъ же?-- и съ увѣренностью присовокупилъ, укладываясь въ постель:-- А видно, что уменъ: такъ и рѣжетъ фактами. И объ Америкѣ, и свысока обо всемъ... Нешто скрывается, виляетъ? Надо добраться ужо... У, вострый языкъ!"
VI.
Кисловодскъ просыпался. Изъ трубъ курился дымъ. Тамъ и сямъ, въ прохладную тѣнь улицъ, выходили изъ калитокъ женщины, въ пальтишкахъ и кацавейкахъ, съ кринками и лукошками въ рукахъ, и проворною, дѣловою походкой направлялись къ базару и къ квартирамъ "курсовыхъ". Татары, въ огромныхъ рыжихъ шапкахъ и косматыхъ буркахъ, трусили на своихъ маленькихъ лошаденкахъ, съ любопытствомъ озираясь по сторонамъ. Неуклюжія арбы съ дровами и сѣномъ медленно вползали въ слободу, распространяя пронзительный и протяжный скрипъ. На дворахъ кухмистерскихъ и гостиницъ слышалась странная смѣсь татарскихъ, грузинскихъ, армянскихъ, русскихъ, нѣмецкихъ словъ. Кое-гдѣ мычали коровы, запахъ парнаго молока стоялъ въ воздухѣ. По улицамъ и дорожкамъ, прилегающимъ къ галлереѣ, стекались "курсовые". Всѣ, кто съ дѣйствительною серьезностью относился къ своимъ недугамъ, кто по особому несчастію упустилъ сунуть неизбѣжный полтинникъ прислужнику при ваннахъ и поневолѣ попалъ въ раннюю очередь, кто, наконецъ, ожидалъ особой цѣлительности отъ самаго горнаго климата и хотѣлъ наглотаться этой цѣлительности до пресыщенія,-- всѣ, съ видомъ озабоченности на заспанныхъ лицахъ, въ небрежно накинутыхъ костюмахъ стремились къ источнику, чтобы начать день нѣсколькими глотками нарзана. Длинная галлерея постепенно оживлялась. Булочникъ Михѣичъ, сладко позѣвывая, выкладывалъ пирожки на прилавокъ, переставлялъ бутылочки съ сиропомъ; лупоглазые армяне выставили свои витрины съ серебряными вещами, будто бы кавказскаго, а, въ сущности, нахичеванскаго издѣлія; за крошечнымъ столикомъ, близъ аркады, пріютился съ своими инструментами часовщикъ-еврей; худосочная дѣвица, вздрагивая съ просонья, открыла шкафъ съ книгами, разложила газеты и фотографическіе виды; костлявыя "нарзанщицы" заняли свои мѣста около источника и лѣниво перетирали стаканы. Музыканты, въ красивыхъ костюмахъ терскаго войска, медленно сходились на площадку и, переговариваясь, здороваясь другъ съ другомъ, становились въ кругъ, пробовали инструменты. Прохрипѣлъ меланхолическій фаготъ свою однообразную ноту. Сурово рявкнула труба. Нѣжно и неувѣренно пролепетала робкая флейта. Новый день приготовлялся ткать свою безконечную суету.
Проснулся и Шигаевъ. Поспѣшно вскочивъ съ постели, онъ н а скоро одѣлся, втиснулъ съ нѣкоторымъ усиліемъ свои неуклюжія ноги въ лаковыя ботинки, торопливо умылся и вышелъ на балконъ. Ясное утро точно улыбнулось ему радостною и торжествующею улыбкой. Голубой воздухъ былъ прозраченъ и насыщенъ свѣжестью и блескомъ. Кругомъ зеленѣли горы, тѣсно обступая долину. Молодые солнечные лучи кротко и весело озаряли ихъ, уподобляя густую траву яркому бархату. У подножія горъ, повитыя тѣнью, едва сквозя въ деревьяхъ, спали дачи. Только одинъ розовый домикъ съ полукруглою аркадой смѣло выбѣгалъ изъ ихъ ряда на встрѣчу солнцу и кокетливо улыбался, красуясь на возвышенности. Внизу толпился паркъ, наводняя долину густыми волнами темной и неподвижной листвы. Влѣво тѣсно сплетались улицы, пестрѣли крыши, сбѣгая къ парку, ослѣпительно сіялъ флюгеръ какой-то бесѣдки, похожей на башню. Дальше Бургустанскія высоты однообразно замыкали долину, возвышаясь въ небѣ точно стѣна. Тонкія золотистыя тучки дымились на нихъ, тихо растворяясь въ пространствѣ.
Звуки просыпающагося дня не доходили до балкона, на которомъ сидѣлъ Шигаевъ. Все вокругъ погружено было въ безмолвіе. И уже долго спустя, со стороны галлереи взвился печальный голосъ кларнета и, дружно подхваченный оркестромъ, преобразилъ и горы, и небо, и блескъ, разлитый въ воздухѣ, странно и привлекательно оживотворивши ихъ.
Все это было не такъ, какъ нѣкогда представлялось Шигаеву, -- все было проще и неожиданнѣе; все противорѣчило тому фантастическому Кавказу, который слагался въ воображеніи Максима подъ вліяніемъ книжекъ и поэтически звучащихъ наименованій. Тотъ Кавказъ, еще съ Пятигорска, еще со станціи "Минеральныя воды", предательски началъ тускнѣть и, вонъ какъ тѣ тучки на Бургустанѣ, безслѣдно растворяться въ пространствѣ; и Максимъ не безъ грусти помышлялъ объ этомъ и даже не безъ нѣкоторой внутренней боли. Но то, что было на самомъ дѣлѣ, скоро утишило эту боль, оттѣснило ее куда-то далеко въ глубину души и само по себѣ нравилось Максиму. Славное впечатлѣніе новизны, испытанное имъ на крылечкѣ вагона, еще не утратило своей власти надъ нимъ. Чувство бодрости, чувство широкихъ ожиданій и какой-то ясности внутри себя все еще владѣло его существомъ, рѣзко отличаясь отъ той душевной смуты, которая терзала его на родинѣ и покрывала въ его глазахъ весь бѣлый свѣтъ траурною пеленой.
-- Вотъ я вамъ самоварчикъ приспособилъ,-- сказалъ Антипъ надъ его ухомъ.
И ужасно милымъ показался ему этотъ Антипъ со своею осклабляющеюся рожей и волосами, лоснящимися отъ коровьяго масла.
-- Спасибо. А хозяева? Али спятъ еще?