-- Манеромъ весьма обыкновеннымъ. Вы думали когда-нибудь, отчего между ними такая рознь? Вы сами посудите: я буду описывать эту стѣну и вы будете описывать эту стѣну. Ясно, что и у васъ, и меня она одинаково будетъ голубая. Мы ее видимъ, мы въ своемъ зрительномъ аппаратѣ ее отражаемъ. Но у нихъ не такъ. У нихъ вотъ какъ это дѣло развивается. Вотъ какой-нибудь крѣпостникъ описалъ мужика, а либералъ прочиталъ и говоритъ: нѣтъ, врешь, вотъ я напишу, такъ это настоящій будетъ мужикъ. А за либераломъ другой: нѣтъ, ты, говоритъ, врешь, вотъ я дай-ка напишу. А за другимъ третій. И пошли... Сперва вышелъ шеколатный мужикъ,-- это въ отместку прежнему, слезоточивому рабу и пейзану. Потомъ ироническій мужикъ пошелъ: возгрю утретъ, и то все съ ироніей! Потомъ "марсельезный" мужикъ, протестантъ, провидецъ, всякихъ Лассалей въ оригиналѣ изучалъ. Потомъ зоологическій мужичокъ. И странно, какъ вы этого не понимаете.
-- Но народъ невозможно сравнить со стѣной, Сосипатръ Василичъ.
-- Кто вамъ говоритъ? Я говорю, жить съ нимъ нужно, въ лаптяхъ ходить. Вы какъ понимаете о народѣ? Вы, можетъ быть, наблюдали-то его съ высоты вашей мошны... а я его произошелъ-съ. Я, можетъ, былъ имъ битъ-съ... да неоднократно-съ! Такъ ужь имъ меня не учить, этимъ господамъ.
-- Но зачѣмъ же... битъ? Развѣ это необходимо?-- въ смущеніи пробормоталъ Шигаевъ и внезапное соображеніе пришло ему въ голову: "не пропагандистъ ли?" -- Вы, должно быть, имѣли несчастіе испытать невзгоды, описанныя въ романѣ Новь?-- быстро спросилъ онъ.
-- Въ какомъ романѣ?
-- А у Тургенева.
-- Чортъ знаетъ что! Я, батенька, самъ по себѣ-съ. Я народъ, можетъ, до послѣдней ниточки знаю, и неужели вы будете сравнивать меня съ какими-нибудь барчатами? Я не знаю тамъ, кого описывалъ вашъ Тургеневъ, но ужь ерундисты были мое почтеніе. И, дѣйствительно, мало ихъ били.
"Эге, братъ, да ты, кажется, сродни господину Ксенофонту Пустопорожнему!" -- недоброжелательно подумалъ Шигаевъ и въ соотвѣтствіе съ такою мыслью постарался выговорить со всевозможною язвительностью:
-- Газета Ксенофонта Пустопорожняго тоже одобряла подобныя расправы-съ; вы, какъ замѣтно, почитаете эту газету...
Но Талдыкинъ, нимало не медля, обременилъ цѣлымъ ворохомъ непристойныхъ словъ и газету, и самого Пустопорожняго. Тогда Максимъ рѣшительно сталъ въ тупикъ.