Прислужникъ при ваннахъ получилъ въ этотъ день щедрую подачку отъ Шигаева и, стеревъ съ доски имя какого-то генерала, просрочившаго свою ванну ("Гривенника, сквалыга, пожалѣлъ!"), рѣшительно надписалъ на ней: Сигаѣфъ. Это была самая удобная ванна во всѣ сутки.
VII.
Когда въ шесть часовъ на площадкѣ опять заиграла музыка, Шигаева сильно потянуло туда. Онъ было сошелъ уже въ паркъ и даже приблизился къ самой площадкѣ, подойдя со стороны, предоставленной въ распоряженіе проводниковъ, горничныхъ, кухарокъ и прочаго простонародья, но видъ необычайнаго многолюдства, видъ въ пухъ и прахъ разодѣтыхъ барынь, самоувѣреннаго офицерства, изысканно франтоватыхъ штатскихъ испугалъ его, и, вмѣсто площадки, онъ очутился въ окрестностяхъ Кисловодска, гдѣ и проходилъ до поздняго вечера, не особенно, однако, отдаляясь отъ жилья ("Что тамъ ни говори, все-таки, Кавказъ!"). Вечеромъ въ домѣ Тереховскихъ было пустынно. Капитанъ и Рюмина находились на музыкѣ; Фелисата Ивановна, въ сопровожденіи всего потомства, отправилась къ Таисіи Захаровнѣ пить чай.
-- Гдѣ же Сосипатръ Василичъ?-- спросилъ Шигаевъ у Антипа.
-- Гдѣ-жь ему быть безъ сапогъ-то? Дрыхаетъ, поди. Были сапожишки, тоже на музыку шлялся, какъ и прочіе. Только оказія тутъ вышла съ этими сапогами...-- Антипъ прыснулъ, изъ вѣжливости заслоняясь ладонью.-- Онъ повадился ихъ за дверь выставлять, для чистки. Мнѣ что! Я, пожалуй, давай чистить. Только Мавра возьми да и намажь ихъ саломъ. Ну, намазала и поставила у дверей... а глаза-то онъ продираетъ поздно... собаки возьми, да и стащи ихъ! Вѣдь, какъ, окаянныя, располосовали, въ дрызгъ!
-- Ну, что же онъ?
-- Что-жь! Баринъ посыкнулся было купить... купить да купить, да такъ и осталось. Съ тѣхъ поръ буде нашему Талдыкѣ на музыку ходить... прищемило.
Оказалось, что Сосипатръ Василичъ дѣйствительно спалъ, а проснувшись, съ готовностью пришелъ къ Шигаеву, пилъ у него чай и выкурилъ несмѣтное число шигаевскихъ папиросъ. Но бесѣдъ "принципіальныхъ", -- какъ нѣсколько книжно выражался Максимъ,-- такихъ бесѣдъ между ними уже не было; былъ непрерывный потокъ невразумительныхъ словъ, такъ же какъ и вчера охаявшихъ все; и либераловъ, и народниковъ, и соціалистовъ, и буржуа, и литературу, и культуру, а пуще всего и больше всего шельму Европу. Въ потокѣ мелькали "факты", то-есть названія газетъ и корреспонденціи изъ Ельца, изъ Вятки, изъ Коротояка, изъ Бердичева и т. д., и т. д. Иногда высокомѣрная ссылка на Америку выскакивала съ хладнокровнымъ апломбомъ и лѣниво, медленно, неповоротливо сочилась тяжеловѣсная язвительность. Шигаевъ молчалъ и слушалъ, молчалъ и скучалъ, неистово выпуская мутныя облака табачнаго дыма, и докурился до того, что ему показалось, будто самый голосъ Сосипатра Василича исходилъ изъ этихъ облаковъ, самыя рѣчи Сосипатра Василича расплывались синими волнами, и, говоря словами пѣсни, "ничего въ волнахъ не было видно...", и, попрежнему, Максимъ былъ объятъ недоумѣніемъ. Тѣмъ не менѣе, обычная почтительность не сбѣгала съ его лица, и, вѣроятно, этой почтительности онъ былъ обязанъ тѣмъ, что Талдыкинъ, прощаясь, крѣпче обыкновеннаго пожалъ ему руку и, насколько могъ, выразилъ явное свое расположеніе. Это тронуло Шигаева и даже какъ будто приблизило его къ Сосипатру Василичу.
На слѣдующій день онъ уже довольно смѣло вошелъ къ Талдыкину съ цѣлью пригласить его на музыку; насчетъ сапогъ у него смутно бродили кое-какія соображенія. Взошелъ и остолбенѣлъ. Комната, въ которой обиталъ Сосипатръ Василичъ, удивительно походила на стойло. Темная отъ вѣтвей черешника, узкая, въ одно окно, она, казалось, насквозь была пропитана грязью и какою-то вонючею копотью. Несказанный безпорядокъ царствовалъ въ ней. Всякая дрянь валялась гдѣ попало: объѣдки вареной колбасы лежали на кипѣ запыленныхъ газетъ, сальный огарокъ былъ воткнутъ въ ломоть хлѣба, разорванная калоша съ нитками и обрывками коленкора покоилась на столѣ рядомъ съ изломанною головною щеткой, въ которой застрялъ пукъ волосъ. Вмѣсто постели, брошено было на какой-то ящикъ пальто съ торчащею изъ подкладки ватой; старенькій пледъ, повидимому, замѣнялъ одѣяло. Воздухъ былъ спертый и тяжкій. Самъ Талдыкинъ, въ блузѣ и босой, сидѣлъ около стола и съ глубокомысленнымъ видомъ вырѣзывалъ столбцы изъ газетъ, нанизывая эти столбцы на длинную шпильку. При входѣ Шигаева онъ откинулъ волосы, нависшіе на лобъ, неопредѣленно помычалъ и ткнулъ ножницами на ящикъ, приглашая садиться.
-- Вотъ въ Новостяхъ пишутъ, баба мужа мышьякомъ отравила,-- вымолвилъ онъ, нѣсколько погодя, -- а вы толкуете -- музыка! Нѣтъ, я бы васъ съ этою музыкой...