Но Шигаевъ, сконфуженный видомъ неожиданно представшей предъ нимъ нищеты (онъ и не подозрѣвалъ, чтобы такая нищета могла окружать "образованнаго" человѣка), угнетенный вонючимъ и удушливымъ воздухомъ, не зналъ, куда ему смотрѣть, и понемногу пятился къ дверямъ, и, однако, нужно было что-нибудь сказать; онъ мучительно сознавалъ это: грубо, невѣжливо, дико было ничего не сказать. И, неожиданно для себя самого, у него вырвались слова, приправленныя глупѣйшею улыбочкой:
-- Сосипатръ Василичъ! пойдемте ноньче на музыку... народъ дивить!
Съ Талдыкинымъ вдругъ что-то свершилось: губы его затряслись, онъ еще ниже потупился надъ газетой, которую рѣзалъ, и нетвердымъ голосомъ забормоталъ:
-- Я отъ васъ совершенно не ожидалъ такой насмѣшки... не ожидалъ, не ожидалъ. Я думалъ, вы можете понимать... не то, что Бекарюковъ какой-нибудь, не какая-нибудь Тереховская.-- Голосъ его прерывался все болѣе и болѣе.-- Что это въ самомъ дѣлѣ? Ежели вы имѣете деньги, это еще ничего не доказываетъ. Это еще не даетъ вамъ никакихъ правъ насмѣхаться...
-- Да что вы-съ... да Богъ съ вами, Сосипатръ Василичъ!-- возразилъ Шигаевъ, чувствуя, что проваливается сквозь землю.
-- Вы развѣ не видите, что мнѣ выйти не въ чѣмъ?-- не унимался Талдыкинъ.-- У васъ вонъ башмаки-то лаковые, вы, небось, тридцать цѣлковыхъ безъ торгу отдали, вы обѣдаете-то каждый день. А у меня вотъ!-- онъ бросилъ на середину комнаты свои калоши,-- вотъ!-- бросилъ дырявый пледъ, -- вотъ!-- смахнулъ остатки колбасы.
И по мѣрѣ того, какъ эта нищета становилась ребромъ передъ глазами Шигаева, голосъ Сосипатра Василича крѣпъ и проникался высокомѣріемъ. Глубоко уязвленный приглашеніемъ, въ которомъ видѣлъ насмѣшку надъ своимъ убожествомъ, онъ теперь словно похвалялся этимъ убожествомъ и съ чувствомъ неизъяснимаго достоинства обнаруживалъ секреты своего существованія.
-- Я, милостивый государь, крадучи абрикосы гнилые подбираю, да жру вмѣсто обѣдовъ-то вашихъ,-- побѣдоносно восклицалъ онъ, -- у меня рубашки ни одной нѣтъ, ежели вамъ разсказать... я, вмѣсто чая, тайкомъ отъ этихъ хамовъ смородинный листъ завариваю... я самъ хожу блузу мыть по ночамъ... я вотъ вторую недѣлю сапогъ не имѣю на себѣ!
-- Да ей-Богу же, Сосипатръ Василичъ... да сдѣлайте такое одолженіе, -- лепеталъ Максимъ, и вдругъ со смѣлостью отчаянія вынулъ изъ кармана бумажникъ и произнесъ:-- возьмите у меня взаймы, ради Бога!-- произнесъ и на мгновеніе даже глаза зажмурилъ.
О, какого взрыва упрековъ, обличеній негодованія ожидалъ онъ!