-- Да что-жь взаймы? Я, вѣдь, не скоро отдамъ, -- послышался ему внезапно опавшій и нѣсколько удивленный голосъ Талдыкина.
-- Сдѣлайте одолженіе!-- радостно возопилъ Шигаевъ.
-- Я, пожалуй, возьму, только я не скоро отдамъ,-- угрюмо повторилъ Талдыкинъ, но кончилъ тѣмъ, что взялъ и совершенно умиротворился.
-- Ну, пойдемте теперь къ Зипалову; у него, кажется, есть сапоги,-- сказалъ онъ, откладывая газету и потягиваясь.-- Я это для сочиненія для одного вырѣзаю...помните, говорилъ-то вамъ?
-- Для сочиненія? Для какого же?
-- Я вообще о народѣ... я еще собственно не придумалъ для какого. Но это все равно.
Они отправились въ лавку Зипалова и, кромѣ всякихъ принадлежностей для Сосипатра Василича, купили себѣ по длиннымъ сапогамъ, въ которыхъ Шигаевъ, по словамъ Талдыкина, уже вовсе походилъ на студента. Лаковые ботинки были съ пренебреженіемъ водворены въ глубь чемодана.
Нельзя сказать, чтобы въ лицѣ Талдыкина или въ его манерѣ держать себя произошла значительная перемѣна отъ благосклоннаго вмѣшательства судьбы въ дѣла его гардероба, но, все-таки, тотъ ядъ, который въ каждомъ движеніи, въ каждомъ поступкѣ, въ каждомъ словѣ своемъ старался онъ сосредочивать, теперь какъ будто разбавился и притупился, и нужно было особое напряженіе со стороны Талдыкина, чтобы ядъ этотъ съ прежнимъ великолѣпіемъ заигралъ въ его существѣ. Такое напряженіе наступило, когда вечеромъ они, наконецъ, подошли къ площадкѣ, гдѣ уже колыхалось цѣлое море головъ, плавали шляпы, папахи, пестрѣли цвѣты, развѣвались перья, мелькали малиновые околыши драгунскихъ фуражекъ; когда на встрѣчу имъ стройно загремѣла музыка, властительно покрывая своими звуками жужжаніе и говоръ толпы. Талдыкинъ, точно конь на смотру, встрепенулся. Въ новыхъ сапогахъ, въ шляпѣ, сдвинутой на затылокъ, въ блузѣ, грязный воротникъ которой составлялъ странную противуположность его удивительно бѣлой и жирной шеѣ, съ грудью, вывернутой колесомъ, онъ, небрежно размахивая толстою кизвлевою палкой и презрительно усмѣхаясь, оглядывалъ разряженную публику и совершенно подавлялъ своимъ поведеніемъ бѣднягу Шигаева. Невѣроятная застѣнчивость, попрежнему, овладѣла Максимомъ. Въ ногахъ онъ чувствовалъ непомѣрную тяжесть, взгляды господъ, мимо которыхъ приходилось ему проходить, точно заостренныя колья упирались на него. Шепотъ, улыбки, жесты,-- все принималъ онъ на свой счетъ и земля подъ нимъ мучительно горѣла. И, конечно, сапоги, натянутые выше колѣнъ, шляпа съ преувеличенными полями,-- всѣ эти отличія скромной, но рѣшительной самоувѣренности очень мало подходили къ его растерянному виду.
Между тѣмъ, толпа, совершая равномѣрные рейсы, увлекала ихъ своимъ теченіемъ. Подъ звуки визгливо-торжественнаго "персидскаго марша", точно огромныя птицы, чинно и величественно плыли барыни въ невѣроятно оттопыренныхъ турнюрахъ и островерхихъ шляпкахъ; звенѣли шпорами нижегородскіе драгуны, молодецки подрыгивая гладко обтянутыми ляшками; важно протекали "московскіе кабардинцы", въ бѣлыхъ и сѣрыхъ черкескахъ, съ серебряными патронами на груди и ужасными кинжалами за серебрянымъ съ чернью поясомъ; пролетали, помахивая тросточками, щеголи въ странныхъ шляпахъ, въ желтыхъ перчаткахъ, расшитыхъ чернымъ шелкомъ, въ пикейныхъ жилетахъ и съ моноклемъ въ глазу. Всюду трещала болтовня, утопая въ шутовскихъ пассажахъ "марша". Женщины украдкой разсматривали туалеты, мужчины разглядывали женщинъ, скрытая оцѣнка того и другаго невольно скользила въ лицахъ, улыбкахъ, гримасахъ. Сплетни, новости, пересуды неуловимыми путями распространялись по всѣмъ концамъ площадки, омрачая репутаціи, создавая сказки и добродушно-злостныя фантазіи, вызывая притворные вздохи и междометія. Едва не въ каждой группѣ бранили докторовъ и порядки администраціи; иные вспоминали по этому поводу Европу, въ которой никогда не бывали, проклинали "невозможный курсъ", въ которомъ ничего не понимали; другіе, несомнѣнно бывавшіе въ Европѣ, излагали вѣскія причины, принудившія ихъ ѣхать въ Есентуки, вмѣсто обычнаго Висбадена, въ Желѣзноводскъ, вмѣсто Крейцнаха, въ Кисловодскъ, вмѣсто Мерана или Монтрё. И въ каждой группѣ съ высокомѣріемъ относились къ общему складу публики, который казался имъ двусмысленнымъ и врядъ ли приличнымъ.
Достигнувъ конца площадки, молодые люди успѣли занять только что освободившуюся скамейку подъ липой. Тутъ Шигаевъ вздохнулъ свободно и съ любопытствомъ началъ смотрѣть на гуляющихъ. Вереница лицъ и костюмовъ безконечно тянулась передъ ними. Его тѣшила эта пестрота, эти лица напоказъ, эта торжественная чинность шествія, невиданные имъ дотолѣ наряды и манеры. Иногда смѣшливость дикаря просыпалась въ немъ съ неудержимою силой, но смѣшливость, вызванная не превосходствомъ собственныхъ взглядовъ, а какимъ-то наивнымъ восхищеніемъ. Впрочемъ, подъ вліяніемъ словъ, которыя давно уже выбрасывалъ остервенившійся Сосипатръ Василичъ и которыя Максимъ различилъ только недавно, въ немъ, въ свою очередь, начало подыматься критическое чувство.