-- Шуллеръ изъ Москвы, -- отмѣчалъ Талдыкинъ проходящихъ.-- Шуллеръ изъ Тифлиса. Содержанка. Богатая невѣста съ обязательствомъ принять жениху мухаметанскій законъ. Купчиха московская. Фабрикантъ. Кокотка. Альфонсъ изъ инженеровъ. Мужъ пѣвицы. Князь, еще князь, тутъ ихъ какъ изъ рѣшета!-- и снабдилъ эти заголовки обычнымъ потокомъ обличеній.
-- Да откуда вы знаете всѣ эти біографіи?-- спросилъ Шигаевъ.
-- Тутъ все извѣстно. Эти воды, батюшка, все равно, что хрустальный колпакъ. Я вотъ не ходилъ-то долго. Вотъ этого не знаю, этой не знаю. Эге, сколько новыхъ! Смотрите, брюханы-то повалили... это все изъ Есентуковъ. Глядите на него, какой боровъ отъѣлся на вольныхъ кормахъ! Піанистъ; говорятъ, самъ Рубинштейнъ одобрялъ; теперь только и мечтаетъ о богатой невѣстѣ, да объ урокахъ въ купеческихъ домахъ. Въ Америку бы тебя, шельму! Небось бы, встряхнуло! А вотъ изъ Пятигорска голубчики! Глядите какіе, точно ихъ плѣсень покрыла... увяли!... разъ, два, три; будутъ теперь притворяться, будутъ прихрамывать, съ костылями ходить, будто и вправду отъ ревматизма лечились. Тутъ удивительныя есть исторіи по этой части: снаружи блескъ, сіяніе, культурность, чортъ возьми, а тамъ... Иной о семьѣ говоритъ, слезу роняетъ, а внутри... Подкладка, подкладка вашей цивилизаціи! Это Обуховъ, бывшій профессоръ, говорятъ, очень умный человѣкъ, только съ ума спятилъ. А вотъ восковая барышня, навѣрняка изъ Желѣзноводска. Еще... эту знаю: генеральская дщерь, воплощенная добродѣтель въ англійскомъ переплетѣ. У ней папенька пустыни аравійскія орошалъ, сто тыщь денегъ казенныхъ слопалъ, теперь новой командировки требуетъ.
-- "Комитету поощренія земледѣльческихъ трудовъ сдѣлать опытъ орошенія нашихъ пашень и луговъ предложилъ я",-- замѣтилъ Шигаевъ словами Некрасова.
-- Полюбуйтесь: скотина Бекарюковъ! А Рюмина, Рюмина-то... ахъ, ты, козявка!
Шигаевъ взглянулъ и едва не разсмѣялся. Крошечная пѣвица, вся сплошь увитая шелкомъ, кружевами, бархатомъ, съ ногъ до головы унизанная фестончиками, гипюрами, лентами, бантиками, въ широкополой шляпѣ, похожей на крышу, важно шла, запрокинувъ головку, повиливая турнюромъ, грозившимъ задавить ее, помахивая вѣеромъ изъ страусовыхъ перьевъ, побрякивая браслетами и цѣпочками. И, чуть не вдвое превышая ее ростомъ, осторожно шагалъ подлѣ нея здоровенный мужчина въ сѣрой черкескѣ, красный, какъ мѣдь, и чревастый, точно замоскворѣцкій самоваръ.
-- Наконецъ-то и вы, г. Талдыкинъ, появились!-- неожиданно произнесъ пріятный, кроткій до вкрадчивости голосъ, и бѣлая, выхоленная рука, только что освобожденная отъ лайковой перчатки, протянулась къ Сосипатру Василичу.-- Можно присѣсть около васъ?
Шигаевъ отодвинулся, искоса посмотрѣвъ на говорившаго; это былъ блѣднолицый, щегольски одѣтый человѣкъ, въ лаковыхъ сапожкахъ à l'écuyez, въ мягкой низенькой шляпѣ, съ изящными манерами и ласковымъ меланхолическимъ взглядомъ.
-- Шигаевъ,-- буркнулъ Сосипатръ Василичъ, отвѣтивъ на привѣтствіе блѣднолицаго.
-- Евгеній Казариновъ, къ вашимъ услугамъ, -- вымолвилъ тотъ, крѣпко пожимая руку Шигаева, и съ изысканною вѣжливостью подбирая слова, продолжалъ: -- Вы давно изволили прибыть въ Кисловодскъ? Понравился ли вамъ Кавказъ?