-- Но какъ же внушить-съ? какимъ манеромъ?
-- Примѣромъ-съ... собственнымъ своимъ поведеніемъ... Сейчасъ мы съ вами на почвѣ теоріи; но осмѣлюсь замѣтить, что у меня есть шансы: я человѣкъ старшаго поколѣнія; мы, вѣдь, помнимъ времена страстей, времена нашего знаменитаго экономиста, котораго я самъ имѣлъ честь видѣть на одномъ литературномъ утрѣ (онъ произнесъ эти слова какъ бы въ скобкахъ и шепотомъ, но съ большою гордостью), и какъ человѣкъ старшаго поколѣнія, я жилъ и видѣлъ. Надо дать тонъ деревнѣ, не правда ли? Невѣжество ловится на блестки -- начните съ блестокъ. Если вы сидите среди нихъ -- окружайте себя комфортомъ, разсадите цвѣтникъ, заведите музыкальный инструментъ... и, повѣрьте, начиная съ этого, возбудите рвеніе крестьянина. Онъ чумазый -- вы чисты и вымыты, онъ ворочается въ грязи -- вашъ опрятный порядокъ безмолвный укоръ ему; это, наконецъ, возбудитъ нѣчто. И, притомъ, ваше образованіе, ваша культурность дадутъ вамъ и болѣе реальное вліяніе: вы можете подѣйствовать черезъ низшіе органы администраціи... Вы говорите: онъ нищъ! Да, да, къ сожалѣнію, это правда; и стой мы на почвѣ политическихъ воззрѣній, я, разумѣется, не прочь нѣсколько пройтись насчетъ способностей нашихъ государственныхъ мужей. Напримѣръ, этотъ мой товарищъ, новый кавалеръ св. Станислава, вы не повѣрите, онъ кубическаго корня не могъ никогда извлечь, воображалъ Мировинговъ за особое племя, искалъ городъ Авиньонъ на рѣкѣ Днѣ -- и вотъ (тутъ знакомая уже Шигаеву красивая и печальная улыбка промелькнула по лицу Казаринова)... но, съ другой стороны, вполнѣ соглашаясь съ вами, не могу не представить нѣкоторыхъ возраженій или соображеній, если можно такъ выразиться. Вы не изволили посѣтить Финляндію? Бѣдность вопіющая, но чистоплотная бѣдность, культурная, привлекательная.
-- Но политическое устройство Финляндіи...
-- О, я васъ совершенно понимаю, я въ душѣ согласенъ съ вами... я былъ въ Гейдельбергѣ, въ Берлинѣ и имѣлъ честь слушать Гнейста, Гольцендорфа, наконецъ, Зибеля... смѣю сказать, читалъ кое-что. Но вы, вѣроятно, помните слова Бокля: "сначала измѣните понятія людей, потомъ законы". Всякой формѣ -- соотвѣтственное содержаніе. Осмѣлюсь предъявить вашему вниманію слѣдующій афоризмъ: содержаніе -- прогорклый квасъ; форма -- заплѣсневѣлая кадушка (какъ видите, я выражаюсь подеревенски), но васъ, молодежь, я сравню съ закваской. Исправляйте напитокъ, и повѣрьте, когда онъ перебродитъ и станетъ походить на пильзенское пиво, исторія разольетъ его въ хрустальные крюшоны. Я много претерпѣлъ, какъ теперь принято выражаться, но вы видите, я не утратилъ смѣлости. Я сказалъ себѣ: буду смотрѣть твердо въ лицо грядущему... и какъ видите... О, я знаю, что эта великодушная молодежь имѣетъ свои права... я первый,-- о, Боже мой!-- я первый сочувствую ей. Но, съ другой стороны, я говорю: молодежь, твое назначеніе, между прочимъ, и культура. Не такъ ли? Очевидно, такъ. Община? Прекрасно-съ... Статистика? Превосходно-съ... Переселенческій вопросъ, адвокатура, литература? Восхитительно. Но, съ другой стороны, платки-то, платки-то носовые, не правда ли? Я самъ -- чего же вамъ лучше?-- я самъ въ своей деревнѣ переписалъ всѣхъ этихъ тамъ коровъ, овецъ, лошадей, "ѣдоковъ", "работниковъ", "обмершія души", мало этого-съ: собакъ переписалъ, щенятъ, кошекъ; анализировалъ всѣ тайники деревенскаго быта... я писалъ корреспонденціи, гдѣ прямо говорилъ о стремленіи крестьянина къ переселеніямъ... я разбиралъ этотъ вопросъ съ психологической, съ нравственной, съ исторической стороны; я доказывалъ, что вся наша исторія есть какъ бы гульбищѣ. Вспомните Митрошку Буслаева! А ужь разъ племенное отличіе вылѣзаетъ наружу -- ему дай ходъ!... Не изволили читать за подписью Hardi? Это вашъ покорнѣйшій слуга. Но когда, за всѣмъ тѣмъ, мнѣ начальникъ губерніи говоритъ: "Евгеній Львовичъ, оставьте въ покоѣ политику",-- я вспоминаю, что у меня есть въ запасѣ и другой путь, и, уступая силѣ, повинуюсь. Надо лавировать, лавировать!
"Какая же это политика,-- хотѣлъ сказать Шигаевъ,-- и какой такой Митрошка?" -- но не сказалъ, подавленный видомъ скромнаго, явственно сіяющаго торжества, съ которымъ Евгеній Львовичъ заключилъ рѣчь свою.
-- Женя, ты здѣсь? Пойдемъ, пожалуйста,-- едва слышно проговорилъ вошедшій въ это время испитой юноша съ большими темными глазами, грустно и устало остановившимися на Шигаевѣ.
-- Ахъ, это ты, Валера!-- спохватился Казариновъ, внезапно впадая въ суетливость.-- Сейчасъ, сейчасъ... вотъ, милый, г. Шигаевъ, рекомендую... видишь, я вездѣ разыскиваю молодежь себѣ по душѣ. Братъ мой, прошу любить и жаловать,-- сказалъ онъ, обращаясь къ Шигаеву,-- тоже юристъ... сплоховали вотъ мы съ нимъ... Ну, что дѣлать? Что же твой кумысъ, выпилъ?... Идемъ, идемъ. До свиданія, г. Шигаевъ, очень пріятно... очень радъ...
Шигаевъ остался одинъ и взялся было за газету. Вдругъ сильный храпъ и порывистый шорохъ скомканной бумаги заставили его оглянуться: изъ-за листа Московскихъ Вѣдомостей съ невѣроятнымъ испугомъ смотрѣло на него толстое, заспанное лицо.
-- Фу ты, чортъ возьми,-- проворчалъ сиплый и грубый голосъ,-- вѣдь, представится же этакая чушь! Ахъ, ты, шашлыкъ проклятый, чтобъ тебя...-- и, быстро оправляясь, съ притворною и суровою дѣловитостью отнесся къ Шигаеву:-- Скажите, пожалуйста, вы не знаете, что обозначаетъ слово сикофантъ? Никакъ не доберусь, что за чертовщина такая!
Шигаевъ прыснулъ и почти бѣгомъ бросился изъ читальни.