Но Максимъ не былъ заинтересованъ этою странною сценой; все вниманіе его было устремлено внутрь себя; вся дѣйствительность была озарена для него чувствомъ ликующаго блаженства, которое переполняло его душу. Ночь стояла, настоящая южная ночь: черная и теплая. Благоуханіе цвѣтущихъ липъ сладкими волнами разливалось въ воздухѣ. Максимъ медленными шагами спустился съ террасы и остановился у входа въ большую аллею. Высокими и просторными арками висѣли вѣтви. Деревья походили на колонны; зеленые листья волшебно выступали въ едва мерцающемъ свѣтѣ фонарей. Ярко освѣщенная гостиница представлялась какимъ-то замкомъ, воздвигнутымъ на вершинѣ; вкругъ нея рѣзкими, сквозными тѣнями толпились деревья. Налѣво круглыя лампы ресторана неподвижно смотрѣли въ темное пространство; стройно возвышались тополи, обозначаясь въ матовой полосѣ свѣта. Всюду таинственно переплетались очертанія и точно сквозь дремоту перепархивалъ невнятный шорохъ. Возбужденное воображеніе Шигаева строило сказочныя картины, увлекало его далеко. Вотъ-вотъ, казалось ему, выступитъ изъ-за ближней липы какой-нибудь менестрель въ пестромъ и живописномъ костюмѣ и звуки мольбы, несказанной страсти и нѣги потрясутъ очарованный воздухъ и понесутся туда, въ вышину, къ ней; и она растворитъ окно, побѣжденная дивными звуками, задумчиво склонитъ головку. Это она?... Не Зиллоти, не совсѣмъ Юлія Зиллоти, но какое-то воплощеніе любви, красоты, нѣжности, и она появится именно въ томъ окнѣ, откуда теперь льется голубой свѣтъ, странно озаряющій густыя вѣтви липы.
Но менестрель не выступалъ; круглыя лампы ресторана стали потухать; тополи одѣлись мракомъ. Прошелъ мимо Шигаева засаленный человѣкъ съ лѣстницей на плечѣ и началъ гасить фонари. Вонь керосина мгновенно заглушила сладкій запахъ липъ; аллея погружалась въ темноту. Трезвое дыханіе жизни пахнуло на Шигаева. Онъ устыдился и поспѣшно направился домой.
XI.
И, однако, трезваго дыханія жизни хватило не надолго. Нужно отмѣтить странность. Случается иногда, что ни природа человѣка, ни его воспитаніе не объяснятъ вамъ неожиданно-новаго взгляда на дѣйствительность, внезапно въ немъ возникшаго. Весь свой вѣкъ смотрѣлъ Иванъ Иванычъ въ какую-нибудь закуту, всѣ переливы красокъ, играющихъ въ этой закутѣ, изучилъ до тонкости. Какъ все знакомо ему, какъ все опредѣлилось въ его глазахъ! "Онъ установился", -- говорятъ про него, и вдругъ въ этой же самой закутѣ новыя сочетанія красокъ, новая игра свѣта и тѣней предстаютъ передъ его глазами. И странно тогда ему, будто бы установившемуся человѣку, смотрѣть на перемѣнившуюся жизнь, въ немъ самомъ въ соотвѣтствіе къ этой жизни все обновлено и подкрашено и словно затянуты раны, нанесенныя вчерашнимъ днемъ, и чутко, не попрежнему, напряжены нервы. Это перерожденіе? Иногда, но въ большинствѣ случаевъ это капризы крови.
Послѣ тревожной ночи, послѣ тонкаго сна и тяжелыхъ, душныхъ сновидѣній Шигаевъ не умомъ, такъ чувствомъ сознавалъ эту странную перетасовку жизни. Все не такъ было вокругъ него, какъ было вчера. Горы и небо, деревья, волнуемыя сильнымъ вѣтромъ, не то, чтобъ иныя стали, но будто приблизились къ нему, обнаруживая какое-то внутреннее сходство съ его настроеніемъ, отражая въ себѣ непокойное состояніе его духа. Облака, гонимыя безконечными караванами, тѣни отъ нихъ, стремительно бѣгущія по гористымъ склонамъ, паркъ, шумно и тревожно колеблющій круглыя волны своей листвы, это старое абрикосовое дерево около балкона, съ какимъ-то испугомъ кивающее вѣтвями,-- всѣ эти признаки вѣтрянаго, облачнаго дня словно изображали собой душевную неурядицу Шигаева, мятежную пестроту его отрывочныхъ, быстро бѣгущихъ мыслей. И что прежде казалось важнымъ -- умалилось въ его глазахъ, что было предметомъ огорченія -- казалось ему теперь въ естественномъ порядкѣ вещей. Жизнь его какъ бы надвое раскололась; въ одной половинѣ были отецъ, Шукавка, тетушка, первоначальныя впечатлѣнія Кисловодска, исканіе знакомствъ, и эта первая половина жизни едва тускнѣла сквозь знаменательный вчерашній день. Вчерашній день заслонилъ ее; вчерашній день началъ что-то новое, опредѣлилъ собою другую половину жизни въ его глазахъ.
И онъ вспоминалъ этотъ вчерашній день. И старался думать о Марѳѣ Петровнѣ, припоминая, какъ все это странно произошло тамъ, на горѣ, немножко сожалѣлъ или, лучше сказать, стыдился того, что произошло, и едва не вслухъ восклицалъ, какая симпатичная Марѳа Петровна, какая добрая, ласковая... Онъ возстановлялъ въ своей памяти даже такія мелочи изъ ея разговоровъ, какъ замѣчаніе о "слово-ерикѣ" ("надо будетъ серьезно бросить эту привычку!"). А подъ всѣми этими думами и воспоминаніями неслышно плыли другія и дразнили его своимъ насмѣшливымъ теченіемъ и рисовали ему странную улыбку, загадочный блескъ глазъ смотрѣлъ ему въ лицо. Самъ того не замѣчая, онъ ладно прислушивался ко всякому лошадиному топоту, безпрестанно поглядывалъ на дорожку, ведущую въ паркъ, съ каждою минутой ожидалъ приглашенія садиться на коня и скакать, сломя голову, "по горамъ и по доламъ".
И никого, никого не появлялось. Ушелъ со двора капитанъ; покричала на дѣтей и на Мавру Фелисата Ивановна; поднялся Талдыкинъ и, мимоходомъ обругавъ "стервецкій климатъ", отправился въ кухню умываться. На часахъ было XII. Тогда самое обыкновенное соображеніе пришло въ голову Шигаеву.
"Да я съ ума сошелъ,-- чуть не воскликнулъ онъ громко,-- развѣ она поѣдетъ въ такую рань?"
Увы, онъ ужь говорилъ она и не помышляя о Марѳѣ Петровнѣ: все его воображеніе замѣщалось теперь холоднымъ блескомъ глазъ и загадочною улыбкой Зиллоти. Онъ не любилъ, нѣтъ, онъ не любилъ ее. Вспоминая ея внезапный смѣхъ, онъ даже морщился отъ непріятнаго ощущенія, но непонятное любопытство настойчиво обращало всѣ его мысли въ одну сторону, неопредѣленныя надежды волновали и дразнили его.
Призвавъ Антипа и наказавъ ему ждать посланнаго изъ гостиницы, какой-нибудь записки или порученія ("Да смотри же, Антипъ! да не прозѣвай какъ-нибудь!") и искать его тогда въ галлереѣ, онъ, придерживая шляпу на головѣ, подбирая полы, развѣваемыя свирѣпымъ вѣтромъ, сошелъ въ паркъ и долго ходилъ по большой аллеѣ съ тайною надеждой встрѣтить Зиллоти или Марѳу Петровну, или, по крайней мѣрѣ, Пленушкина.