И никого, никого не встрѣтилъ. Вѣтеръ, пробѣгая по верхушкамъ деревьевъ, производилъ важный, многозначительный шумъ, потоплявшій въ себѣ жидкое лопотанье Ольховки; пятна свѣта скользили по дорожкамъ, играли на лужайкахъ, убѣгали въ чащу, меланхолически улыбаясь оттуда, и потухали, заслоняемыя внезапною тѣнью; вверху, сквозь трепещущіе листья, виднѣлись пухлыя облака, словно озабоченныя быстротой своего бѣга, словно спѣшащія куда-то.
Шигаевъ взялъ ванну, хотѣлъ даже пообѣдать у Махлая и не могъ: сходилъ домой, увѣрился, что никакихъ записокъ и порученій не было, хотѣлъ снова идти въ галлереѣ и по дорогѣ узнать въ гостиницѣ, дома ли Зиллоти, но услыхалъ отъ Фелисаты Ивановны такую вѣсть, которая такъ и пригвоздила его къ мѣсту. Оказалось, что Марѳа Петровна съ какою-то "красивою брюнеткой", и съ ними "князь этотъ", и еще какой-то штатскій проскакали верхомъ куда-то въ горы. Тутъ Фелисата Ивановна присовокупила свои разсужденія о томъ, какая молодецъ эта Марѳа Петровна: будучи сама изъ семьи бѣдной, умѣетъ составить важныя знакомства и вертитъ богачами. Но Шигаевъ не слушалъ ее: горькая, язвительная обида до краевъ переполнила его душу. Посидѣвъ нѣсколько минутъ въ своей комнатѣ, онъ не вытерпѣлъ и, узнавъ, что Талдыкинъ дома, пошелъ къ нему и съ такою горячностью примкнулъ къ обличеніямъ Сосипатра Василича, такъ злостно началъ отдѣлывать бѣдную Россію, что, въ концѣ-концовъ, самому стало противно. Но, все-таки, раздраженіе не унималось въ немъ и досада не утихала.
Вечеромъ они отправились къ галлереѣ (Рюмина еще съ утра уѣхала въ Есентуки въ матери и Талдыкинъ былъ свободенъ отъ своихъ послугъ). Музыка на этотъ разъ опять играла на площадкѣ и народу собралось достаточно. Много было новыхъ лицъ, но за то многихъ и не было. Не было, напримѣръ, господина съ бульдожьими щеками, котораго съ такимъ азартомъ охаялъ Талдыкинъ; не было богатой невѣсты и толстяка піаниста; не было тамбовскаго помѣщика и знаменитаго прожектера, мечтавшаго всю Россію уловить въ мрежи повальнаго надзора.
Видъ Шигаева тоже не походилъ на прежній его видъ. Весь этотъ день тревожныхъ ожиданій и безпокойнаго трепета, казалось, смылъ всю его застѣнчивость, какъ полая вода смываетъ плотину. Оглушительные звуки оркестра, непрерывный говоръ толпы, скрещивающіеся и скользящіе взгляды на этотъ разъ не ошеломили его, но ввели въ какой-то особый задоръ, гнѣвный и заносчивый. Онъ много говорилъ, безъ надобности возвышая голосъ, разсыпалъ направо и налѣво ѣдкія замѣчанія и смотрѣлъ вокругъ съ видомъ неимовѣрнаго пренебреженія. И до того казалась въ немъ странною такая развязность, такъ претиворѣчила она его прежнему поведенію, что даже Сосипатръ Василичъ обратилъ на это свое неповоротливое вниманіе.
-- Однако, вы того... зд о рово, чортъ побери!-- одобрительно пробормоталъ онъ.-- Въ васъ есть эта... эта... какъ ее?-- и внезапно остановился, вспомнивъ, что долженъ Шигаеву и что, слѣдовательно, тотъ въ правѣ почесть его похвалу "лизоблюдствомъ и подлостью".
Въ толпѣ имъ встрѣтился Евгеній Казариновъ подъ руку съ чрезвычайно внушительнымъ военнымъ человѣкомъ въ аксельбантахъ. Шигаевъ смѣло протянулъ ему руку и спросилъ:
-- Какъ здоровье братца вашего?
Но тутъ произошло такое обстоятельство, отъ котораго въ другое время Максимъ сгорѣлъ бы со стыда. Евгеній Львовичъ притворился, что не замѣтилъ протянутой руки, и быстро увлекъ внушительнаго военнаго человѣка въ противуположную сторону. Однако, Шигаевъ слышалъ, какъ тотъ спросилъ по-французски:
-- Кто эти оригиналы? Какое имъ дѣло до Валерьяна Львовича?
И хотя отвѣта невозможно было разобрать, но губы Евгенія Львовича явственно сложились въ нехорошую улыбку. Но Шигаевъ даже въ лицѣ не измѣнился и только почувствовалъ, будто новая заноза впилась въ него, причинивъ мгновенную боль. И, оглянувшись, увидалъ, что полупьяный Бекарюковъ видается съ Талдыкинымъ. Они пошли вмѣстѣ. Бекарюковъ раскатисто хохоталъ, едва не заглушая тупые звуки турецкаго барабана, рокотавшаго вблизи, и донималъ Сосипатра Василича обычными своими шутками. Сосипатръ Василичъ, какъ и въ первый разъ, малодушно утратилъ свою суровость и отвѣчалъ Бекарюкову съ необыкновенною уступчивостью. Тому это надоѣло. Онъ распространился въ самохвальныхъ рѣчахъ, разсказалъ, что въ управители къ себѣ ученаго нѣмца нанялъ, но думаетъ его црогнать и найметъ русскаго, тоже изъ ученыхъ, разсказалъ, что цѣлый годъ держалъ у себя барина "на балакиревомъ положеніи", но потомъ этотъ баринъ пристроился въ газетѣ и пишетъ теперь на него, Бекарюкова, "хронику и фельетонъ", говорилъ, что стоитъ ему только пальцемъ кивнуть, и онъ заведетъ свою газету, и, повеличавшись своимъ капиталомъ и своею силой, присталъ къ Шигаеву, чтобъ онъ продалъ ему свое "имѣньишко".