Послѣ танцевъ отправились всею компаніей провожать Рюмину. Пошли паркомъ. Было что-то театральное въ этой веселой толпѣ, освѣщенной фонарями, которые несли по сторонамъ серьезные и сосредоточенные лакеи. Шли, безпорядочно размахивая руками, съ хохотомъ, съ шутливыми восклицаніями. Длинныя тѣни повторяли всѣ ихъ движенія въ нелѣпомъ и чудовищномъ размѣрѣ. Въ деревьяхъ, по бокамъ аллеи, какъ будто притаился кто, встревоженный необычайнымъ шумомъ, какъ будто кто слѣдилъ за ними недобрымъ, внимательнымъ, стойкимъ взглядомъ.
Рюмину много разъ просили спѣть, но она отказывалась, спрашивая со смѣхомъ:
-- А кто, господа, починитъ мнѣ горло, если я его испорчу этою пронизывающею сыростью? Вѣдь, я за него 4,000 беру, господа!-- и куталась по самый подбородокъ въ свое щегольское манто, отороченное горностаемъ.;
-- Да на что вамъ такую прорву денегъ, сударыня вы моя?-- освѣдомлялся Бекарюковъ.
-- Ахъ, вы!-- восклицала Рюмина, ударяя его вѣеромъ,-- да, вѣдь, у меня мамаша на рукахъ, безсовѣстный вы человѣкъ! да братья въ гимназіи, да еще бабушка-старушка.
-- Охота вамъ нянчиться съ ними!
-- Ну, ну, Бекарюковъ, оставьте,-- серьезно и сухо прервала его Рюмина и даже вѣчная улыбка сбѣжала съ ея устъ.
Но тутъ подскочилъ къ ней Пленушкинъ и съ горячностью сталъ доказывать, что она должна, непремѣнно должна вручить ему свою фотографію съ собственноручною надписью.
-- Вы поймите,-- кричалъ онъ,-- у меня сама Дюранъ, сама Дюранъ есть -- и собственноручная надпись!
Капитанъ слегка считался съ Бекарюковымъ.