Сосипатру Василичу удалось, однако, встрѣтить Зиллоти у однихъ знакомыхъ. Она въ глаза ему засмѣялась и обозвала "ничтожностью" ("Онъ де рьянъ, что ли, выйдетъ это по-французски"). Но какія же письма распространялись? Талдыкинъ не получалъ ни одного. Между тѣмъ, она безъ всякаго стыда предъявляла всѣмъ, кому только желалось этого, клочки почтовой бумаги, изнизанные ея связнымъ, отчетливымъ почеркомъ,-- клочки, будто бы возвращенные ей доброжелателями, которымъ передалъ ихъ Талдыкинъ. Любопытствующіе видѣли сохранившійся кой-гдѣ адресъ, искоса заглядывая въ самыя письма, успѣвали разобрать дружественныя выраженія и всѣ въ одинъ тактъ качали головой и въ одинъ голосъ осуждали Талдыкина. Напрасно онъ пускался въ оправданія -- его никто не слушалъ. Да и смѣшно было слушать: всѣ женщины были противъ него, а ужь въ этихъ дѣлахъ кому же и знать толкъ, какъ не женщинамъ. И понятно, во всѣхъ кружкахъ, во всѣхъ студенческихъ кухмистерскихъ и столовыхъ значеніе Сосипатра Василича рухнуло съ изумительною быстротой.
-- Она мнѣ всю мою гражданскую репутацію испортила,-- говорилъ онъ съ тяжкимъ сопѣніемъ.
-- Но я никакъ не пойму, зачѣмъ ей было всю эту махинацію подводить,-- возразилъ Шигаевъ, съ явнымъ недовѣріемъ и даже со злостью смотря на Талдыкина,-- гораздо ей было проще выгнать васъ.
Талдыкинъ разсердился.
-- Ну, ужь тамъ какъ знаете,-- пробормоталъ онъ,-- я у ней на душѣ-то не былъ. А что она.... какъ это слово-то теперь употребляется?... что психопатка она, такъ это несомнѣнно. Я не забуду глазищи-то ея, когда она письмами меня уличала. Это какое-то сладострастіе было, а не простое злорадство. Да чего вы хотите: дочь биржевика и куртизанки!... Развѣ капиталъ приносилъ что-нибудь, кромѣ разложенія?... Это вы тамъ какъ хотите, а я потакать имъ не согласенъ. Вонъ въ Русскомъ Курьерѣ пишутъ...
Но Шигаевъ, увидавъ, куда клонитъ Сосипатръ Василичъ рѣчь свою, поспѣшилъ съ нимъ проститься и пошелъ спать.
И, все-таки, какой-то непріятный осадокъ остался въ немъ отъ "неправдоподобнаго" разсказа Талдыкина.
-----
Поѣздка на Бермамутъ была отсрочена. Зиллоти изъ какихъ-то источниковъ узнала, что молодому Казаринову будто бы сдѣлалось хуже, и такъ какъ себя самое считала виноватой въ этомъ, то и заявила, что остается ухаживать за больнымъ и читать ему книги, а поѣдетъ лишь тогда, когда онъ поправится.
Братья Казариновы жили другъ съ другомъ въ ладу. Обыкновенно такія отношенія называютъ родственными. Каждый думалъ про себя и жилъ про себя и ни за что бы не обнажилъ передъ другимъ ни своихъ мыслей, ни своей внутренней жизни; но, вмѣстѣ съ тѣмъ, каждый прилагалъ заботы о другомъ, окружалъ другаго обязательными попеченіями. Евгеній Львовичъ напоминалъ Валерьяну, что пора измѣрять температуру, пора пить кумысъ, принимать ипекакуану; уговаривалъ его больше ѣсть, больше быть на свѣжемъ воздухѣ. Валерьянъ аккуратно освѣдомлялся о здоровья Евгенія Львовича, спрашивалъ его, что пишутъ въ газетахъ, что говорятъ на музыкѣ, кто проявился изъ "интересныхъ" въ Кисловодскѣ,-- разспросы весьма пріятные для словоохотливаго Евгенія Львовича. И, выпустивъ обязательное число совѣтовъ, обязательное число вопросовъ и отвѣтовъ, оба находили, что говорить больше не о чемъ, и расходились по своимъ комнатамъ. Никогда, будучи вдвоемъ, не касались они такъ называемыхъ "принциповъ", никогда не выкладывали другъ передъ другомъ взглядовъ своихъ и убѣжденій, а если, нечаянно и вырывалось какое-нибудь слово подобнаго характера,-- дико и неумѣстно звучало это слово въ братской бесѣдѣ и обыкновенно обоихъ повергало въ смущеніе.