А, между тѣмъ, когда братья появлялись на музыкѣ, трогательно было смотрѣть на нихъ. Чистенькій, изящный, благоухающій Евгеній Львовичъ, медленно подвигаясь рядомъ съ высокимъ, стройнымъ, блѣднымъ, какъ воскъ, Валерьяномъ, съ какою-то торжественною нѣжностью поддерживалъ его за талію и безпрестанно обращалъ къ нему лицо свое, съ котораго въ такихъ случаяхъ и на мигъ не сходила красивая, печальная улыбка. Это возбуждало невольное умиленіе. Одобрительный шепотъ сопровождалъ интересныхъ братьевъ. Тамъ и сямъ передавались новымъ людямъ разсказы о Казариновыхъ, и брови слушателей значительно сдвигались, и мягкая душа Евгенія Львовича сладостно млѣла, окруженная этимъ явнымъ сочувствіемъ глазѣющей публики.
Но, къ неудовольствію Евгенія Львовича, Валерьянъ скоро прекратилъ такіе выходы.
Казариновы занимали двѣ комнаты, очень непохожія одна на другую. Въ одной жилъ, то-есть прыскался духами, вымывался и расчесывался, примѣрялъ кокетливые костюмы, небрежно пробѣгалъ послѣднюю книжку Revue des Deux Mondes Евгеній Львовичъ. Въ другой кротко угасалъ Валерьянъ. Въ одной -- пахло опопонаксомъ, распростиралась пышная медвѣжья шкура, блестѣлъ раскрытый несессеръ, великолѣпно оправленный въ серебро, сверкали затѣйливые флаконы съ золотыми пробками. Въ другой книги и лекціи были безпорядочно нагружены на раскрытомъ ломберномъ столѣ; возлѣ узкой кровати лежалъ скромный войлочный коврикъ; на тумбочкѣ толпились пузырьки съ растрепанными сигнатурками и по всей комнатѣ разливался крѣпкій запахъ скипидара. Только глубокое кресло, обитое потертымъ трипомъ гранатоваго цвѣта, нѣсколько смягчало суровую простоту этой монастырской обстановки, только оно скрашивало неуютность голыхъ стѣнъ, оклеенныхъ темною бумажкой, и пустоту непомѣрно высокихъ потолковъ, гдѣ, несмотря ни на какую погоду, во весь день гнѣздились угрюмыя тѣни.
Кресло помѣщалось около окна и на немъ обыкновенно сиживалъ Валерьянъ, когда оставался въ своей комнатѣ. Сначала это бывало рѣдко,-- сначала все его привлекало: и паркъ, и люди, и очертанія далекихъ горъ,-- сначала онъ и въ комнатѣ своей не остаемся безъ книги въ рукахъ, безъ объемистой кипы лекцій Градовскаго или Сергѣевича,-- онъ серьезно думалъ въ сентябрѣ перейти на слѣдующій курсъ,-- но время шло, и чувство усталости, чувство равнодушія все больше и больше овладѣвало имъ, какая-то лѣнивая слабость распространялась по тѣлу; грудь его томительно ныла и стѣснялась.
И онъ привыкъ къ своему креслу, полюбилъ его и подолгу просиживалъ на немъ безъ книги, безъ движенія, безъ мысли, ему казалось. Прямо пробивъ окна расли тополи, заслоняя холмы и небо своими столпообразными вершинами. Эти тополи точно и весь міръ заслоняли отъ Валерьяна. По цѣлымъ часамъ слѣдилъ онъ за ихъ жизнью. Какъ снизу до верху трепетали ихъ листочки, проворно мелькая подъ напоромъ внезапнаго вѣтра; какъ среди глубокой тишины знойнаго полудня поднимался между ними дружный шорохъ и шепотъ; какъ медленно и однообразно двигались ихъ тѣни, слѣдуя за медленнымъ теченіемъ солнца; какъ глухо и тревожно шумѣли ихъ вершины, когда въ небѣ ходили тучи и наступала угрюмая буря,-- все примѣчалъ онъ и понемногу привязался къ нимъ чувствомъ, похожимъ на чувство дружбы.
Иногда въ аллеѣ появлялись люди. Иногда тамъ составлялось даже настоящее гулянье. Между стволами тополей развѣвались донные шлейфы и вуали, проносились фигуры подпрыгивающихъ амазонокъ, мчались кавалькады и фаэтоны, проѣзжалъ дилижансъ, оглашая окрестность дребезгомъ развинченныхъ колесъ и пронзительнымъ завываніемъ трубы. Но, чтобы видѣть все это, Валерьяну нужно было подняться, облокотиться на широкій подоконникъ. Къ чему? Ему казалось, что міръ -- это островъ, отъ котораго онъ уплываетъ все дальше и дальше въ открытое, невѣдомое море. Блѣднѣютъ краски острова, тускнѣютъ и перепутываются очертанія, невнятно проносятся и замираютъ звуки, вырастаютъ вмѣсто дѣйствительныхъ какіе-то небывалые города, громоздятся обманчивые призраки, стремительно расплываясь въ пространствѣ. И вѣетъ съ того острова вѣтромъ чужбины.
Но бывали вечера, когда вдругъ все оживало въ его воображеніи. Толпились люди, пестрѣли знакомца сцены, развертывалась яркимъ холстомъ вся сумятица жизни, вспоминались недавніе споры, рефераты, рѣчи, сходки, бѣготня; мелькали воспламененныя лица въ синихъ волнахъ табачнаго дыма, мерещилась биткомъ набитая аудиторія на лекціи любимаго профессора; неотступно звучали въ ушахъ слова поэта: впередъ безъ страха и сомнѣнья на подвигъ доблестный! --слова, когда-то не выходившія изъ мыслей, хотя и не всегда въ одинаковомъ сочетаніи. И лихорадочный трепетъ пожиралъ его тогда, глаза раскрывались точно у раненаго орленка, весь онъ возносился въ какую-то высь, гдѣ и легко ему было, и сердце у него замирало отъ непонятнаго страха, и неудержимыя слезы ручьями лились по его воспаленнымъ щекамъ.
Это означало усиленный пріемъ салициловаго натра, усиленную ревизію докторомъ его занятій, настойчивое запрещеніе книгъ и мечтаній. И на утро снова душа Валерьяна повергалась въ глубокое оцѣпенѣніе, снова міръ казался ему и чуждымъ, и далекимъ, и все дорогое сосредоточивалось въ этихъ стройныхъ тополяхъ, ласково лепетавшихъ ему свои простыя сказки.
Но все измѣнилось съ тѣхъ поръ, какъ онъ познакомился съ Зиллоти и она стала каждый день бывать у него, иногда просиживая очень долго. Полузабытый міръ приходилъ къ нему. Полузабый міръ вторгался къ нему въ душу, вооруженный страстными, раздражающими чарами, -- приходилъ и мстилъ за себя. Но сколько счастья, сколько неизъяснимаго счастья было въ этомъ мщеніи! Вмѣсто печальнаго и кроткаго заката, похожаго на медленное увяданіе, день Валерьяна готовился угаснуть въ заревѣ пожара, въ блескѣ раскаленныхъ лучей. А онъ, вѣдь, желалъ именно такой смерти! И въ неясныхъ мечтахъ, и въ сознательномъ стремленіи онъ во всю свою короткую жизнь желалъ такой смерти. Правда, иная женщина, не Зиллоти, не барышня въ модной шляпкѣ и въ платьѣ съ турнюромъ была виною тѣхъ стремленій, та "женщина" была ополчена аттрибутами силы, добра, правды и черты ея прекраснаго лица (о, какого прекраснаго!) были загадочны. Вся она была одѣта свѣтомъ и была божественно недоступна въ своихъ подробностяхъ. И съ какихъ давнихъ поръ мерещилась она Валерьяну! Мать читала ему сказки "Кота-мурлыки"; приходили къ матери деревенскія бабы и горько жаловались на свое бездолье, выпрашивая хлѣба голодающимъ дѣтямъ; въ гимназіи книжка Иловайскаго разсказывала о Периклѣ, о Леонидѣ, погибшемъ въ Ѳермопилахъ, о возстаніи рабовъ... И въ сказкахъ, въ жалобахъ на бездолье, въ сухомъ и равнодушномъ изложеніи учебника неясно сквозили очертанія той женщины, смутно складывался ее образъ, складывался и загорался свѣтомъ въ глазахъ нервнаго, впечатлительнаго мальчика. И когда наступила юность, когда жалобы на бездолье повторились передъ нимъ на тысячу ладовъ и въ поэмахъ, и въ романахъ, и въ публицистикѣ, и въ живыхъ разговорахъ,-- вся его душа беззавѣтно поработилась ей. И во всю свою короткую жизнь онъ желалъ умереть ради нея и представлялъ себѣ такую смерть какъ великое наслажденіе.
-- Ахъ, если бы и мнѣ такъ!-- восклицалъ онъ, перечитывая потрясающій разсказъ о казни жирондистовъ у Ламартина или пожирая другіе разсказы того же свойства, и все существо его горѣло нестерпимою жаждой торжественной, великолѣпной смерти ради нея.