-- Какъ не будить: три раза будила. Да что съ вами подѣлаешь -- мычите и только. Я ужь рукой махнула. Ишь вы пришли то когда: утро было! самоваръ-то давать?
-- Ахъ, отстаньте вы съ вашимъ самоваромъ!
Королёва торопливо обулась, натянула на себя "рабочій" костюмъ -- суконную блузу, опоясанную кожаннымъ поясомъ, и, наскоро умывшись и приколовъ косу, усѣлась за столъ, гдѣ большою грудою были навалены литографированныя записки. Лицо ея было пасмурно и сдвинутыя брови обнаруживали плохо скрываемую досаду. Она съ какой-то злобной рѣшимостью впилась въ лекціи и долго сидѣла за ними, методически отмѣчая въ особой тетрадкѣ имена, факты, цитаты, цифры. И когда черезъ часъ Арина появилась съ вопросомъ объ обѣдѣ, дѣвушка уже вошла въ колею. Раздражительность покинула ее, рѣзкій дотолѣ голосъ былъ ровенъ и мягокъ. Она, однако, отказалась отъ обѣда, ей хотѣлось посидѣть за лекціями, пока день еще не потухъ и голова въ состояніи работать. Въ этой работѣ было что-то успокоивающее; ею заглушался какой-то стыдъ, внезапно возникшій въ дѣвушкѣ, когда она проснулась съ туманомъ въ головѣ и слипавшимися глазами взглянула на поздніе лучи солнца; ею умиротворялся хаосъ, наполнявшій всю ея душу страннымъ и назойливымъ безпокойствомъ, все то время, когда она одѣвалась, смотрѣла въ окно, за которымъ медлительно погасалъ проспанный день, и смутно припоминала подробности ночи. Припоминала "смутно", ибо не могла иначе: было въ этой ночи что-то больное, не въ мѣру шумное, нервическое, и ей противнымъ казалось возвращаться къ тому, что возбуждало этотъ шумъ и эту нервическую суматоху. Она вспоминала и досадовала на себя, что не можетъ совсѣмъ отдѣлаться отъ этихъ воспоминаній: они приходили помимо ея воли, дразнили своимъ появленіемъ, внушали тревогу.
Конечно, это было странно. Она была просто на концертѣ, гдѣ, въ числѣ прочихъ, цѣла одна знаменитость, и до неистовства была увлечена пѣніемъ этой знаменитости. Исторія до приторности обыкновенная. Но дѣло въ томъ, что и сама то Королёва была странная. Курсистки звали ее "уравновѣшенной"; другія съ претензіей на остроуміе -- "уравновѣшаннымъ сухаремъ". Никто съ такимъ рвеніемъ не вникалъ въ книжки и въ лекціи профессоровъ, никто съ такой холодной и осмотрительной сознательностью не относился къ своимъ поступкамъ, и, казалось, ни у кого не было такой вражды къ мечтаніямъ неопредѣленнаго свойства, къ увлеченіямъ, неяснымъ порывамъ "въ даль"... Мужчины ея не долюбливали, женщины въ большинствѣ преклонялись передъ ней, но сходились рѣдко, да и то на почвѣ "принципіальныхъ" разговоровъ. Она вся была какая-то трезвая и суровая. Не было того "идеала", который взялъ бы ее во власть своей красотой; но если этотъ идеалъ выдерживалъ логическія придирки, если онъ былъ послѣдователенъ, простъ и ясенъ, Королёва отдавалась ему вся, и тогда уже не было мѣста для сдѣлочекъ и подходцевъ. Надо прибавить, что мать у нея была хохлушка и въ предкахъ значились чистокровные "оселедцы"... Этимъ иногда объясняли упрямую устойчивость Королёвой, какъ объясняли и особенности ея лица: крутой лобъ, рѣзкое очертаніе подбородка, самонадѣянную складку губъ.
Когда дневной свѣтъ померкъ и настали сумерки, Королёва оторвалась отъ своихъ лекцій. Глаза ея были утомлены, въ плечахъ чувствовалась тупая боль, но въ лицѣ появилось обычное довольство, серьёзное и спокойное. Она перебрала въ своей памяти формулы, имена, опредѣленія; улыбнулась наивности физіократовъ и вообще того "гуманнаго" вѣка, серьёзно мнившаго посредствомъ распространенія роскоши осчастливить бѣдноту; назвала внутренно Адама Смита "желѣзнымъ" умомъ, похожимъ на шестерню, въ которую стоитъ только положить руку и она тебя всего втянетъ, сладко вздохнула, ощутивъ въ себѣ чувство глубокой безмятежности. Теперь даже физическая усталость нравилась ей: она видѣла въ этой усталости результатъ плодотворной работы, какъ будто помогшей ей съ долгомъ расплатиться, мучительно надоѣдавшимъ и неотступнымъ.
Но когда она потянулась на своемъ грубомъ, некрашенномъ стулѣ, и затѣмъ прикоснулась горячимъ лбомъ къ столу, вмѣстѣ съ пріятнымъ ощущеніемъ нѣги, въ ней снова шевельнулось безпокойство. Казалось гдѣ-то въ глубинѣ души звучала ноющая и досадливо раздражающая струнка. И снова неясными обрывками вставали впечатлѣнія ночи. Зала, затопленная свѣтомъ газовыхъ люстръ... Тысячеголосая толпа... Истерическіе крики... Высокая фигура пѣвицы, блѣдной отъ волненія и усталости... Затѣмъ, тишина, какая-то больная и напряженная, высокіе, страшные до своей силѣ звуки, страшные въ смыслѣ опасенія за пѣвицу, за грудь; звуки, прихотливые, изумительно яркіе... И снова изступленный ревъ, топотъ, взвизги, рукоплесканія, волны необузданнаго восторга, цвѣты, вѣнки, слезы...
Но она встала и рѣшительно зажгла лампу. "Баловство"! сказала она громко и развернула Саллюстія. Ей нужно было приготовить переводъ. "Nam uti genus hominum compositum est ex corpore et anima"... прочитала она твердо, выговаривая нѣсколько на французскій ладъ. Затѣмъ бойко написала подстрочный переводъ, прочла, и тотчасъ же разсмѣялась. "Да, я ошалѣла съ этимъ концертомъ подумала она:-- надо сохранить, какъ память о "восторгахъ"... И добавила она вслухъ, какъ бы насмѣхаясь надъ собою: "Восторги"!-- Въ тетрадкѣ для переводовъ "изъ Салюстія" было написано: Поелику какъ родъ человѣческій состоитъ изъ души и тѣла...
Она отложила Саллюстія и опять принялась за политическую экономію. Но дѣло подвигалось туго на этотъ разъ, память не работала, утомленное вниманіе отвлекалось даже деликатнымъ шорохомъ мыши, возившейся за комодомъ. Королёва стала ходить по комнатѣ взадъ и впередъ. Въ одномъ мѣстѣ смотрѣлъ на нее со стѣны портретъ Добролюбова, заключенный въ большую черную раму, какъ въ трауръ, въ другомъ -- встрѣчалъ комодъ, загруженный номерами газетъ, книгами, "записками". Среди нихъ лежала помятая перчатка и тускло блестѣлъ серебряный браслетъ. Около стѣны стояла кровать, бѣлая, чистая, какъ первый снѣгъ, вносившая въ суровую атмосферу комнаты что-то дѣвически свѣжее, что-то наивное и свѣтлое.
Она подошла къ лампѣ и потушила ее. Затѣмъ легла. Комната погрузилась въ сумракъ. Но дневная жизнь не утихала еще на улицѣ, заря отражалась на высокихъ стѣнахъ; звонки конокъ болтались неутомимо, кучера кричали, со двора доносились гортанные возгласы татарина...
Королёва лежала, не закрывая глазъ, и думала. Теперь она уже не силилась отгонять образы ей непріятные. Напротивъ, она дала имъ полную волю и какъ бы тѣшилась поспѣшнымъ ихъ вторженіемъ въ ея душу. Она методически располагала ихъ въ стройные ряды, подводила итоги, пыталась дѣлать выводы, рылась въ своемъ сознаніи, кропотливо разбиралась въ клубкѣ ощущеній, опутавшихъ ее прошедшею ночью... Выходило и пріятно, и серьёзно. Главное, серьёзно! Выходило такъ, что какъ будто кто-то иной предъявилъ ей цѣлую группу "психическихъ" матеріаловъ и она, съ своимъ умомъ, послѣдовательнымъ и холоднымъ, какъ рыба въ водѣ, чувствовала себя среди этой группы. Наслажденіе получалось похожее на то, когда она въ первый разъ читала "Этику" Спенсера; такое же накопленіе незначительныхъ, повидимому, подробностей и такіе же важные выводы изъ этихъ подробностей. Ей это наслажденіе казалось истинною нѣгой. Она тянула его. По временамъ ее даже охватывала дрожь и звонокъ, внезапно раздавшійся, испугалъ ее: она подумала, что ей помѣшаютъ. Но звонившій, оказалось, спрашивалъ хозяйку и Королёва облегченно перевела дыханіе.