-- Хорошо. Съ чего же началось? думала она чуть не вслухъ.-- Она пѣла. Пѣніе мнѣ нравилось и на высокихъ нотахъ я испытывала чувство страха за пѣвицу. Вотъ именно и началось съ этого. Чувство страха! Это связало меня съ нею. Это образовало между нами нити... Во мнѣ самой натянулось что-то въ родѣ струны. Это интересно... Но другія ноты? Среднія? Низкія, о которыхъ выразилась моя сосѣдка въ буколькахъ: "Ахъ, точно сливки, эти прелестныя низкія ноты"!-- эти ноты вносили пріятное чувство удовлетворенія, и только. Потомъ было какое-то сочетаніе необыкновенно жалостныхъ звуковъ. Было что-то такое, что какъ будто вонзилось въ грудь и даже не нашло тамъ мѣста: дыханіе захватило. Это я все помню. И помню томительный жаръ, раздражающіе газовые огни, влажные взгляды, лица, порою бѣлыя, какъ полотно, и вздрагивающія. Но много и деревянныхъ лицъ, тупыхъ, скучныхъ, измятыхъ. Впрочемъ, измятыхъ мало. Но, главное, когда нота бралась безконечно трудная, я примѣчала тревогу въ лицахъ и какую то жадность. Вѣроятно, и во мнѣ это было. Пѣвица справлялась съ нотой, и со всѣхъ точно волна спадала. Но было какое-то накопленіе внутри: точно капля за каплей прибавлялась тамъ и раздраженіе, и безпокойство, и настойчивая потребность выраженія чувствъ... Все это преграждалось еще смутнымъ чѣмъ-то, чѣмъ-то обуздывалось. Вотъ ужь не знаю чѣмъ! Волей? Но вѣдь узда-то безсознательная была... Нѣтъ, не знаю чѣмъ.
Съ чего же прорвалось?.. Ахъ, помню... Я сидѣла на боковомъ мѣстѣ около эстрады, и рядомъ со мною сидѣла Зацѣпина. Она все кусала пересохшія губы и не спускала глазъ съ пѣвицы... Вотъ какъ теперь вижу. Пѣвица только кончила арію. Толпа заревѣла. Я взглянула на Зацѣпину, и вдругъ точно меня толкнуло въ сердце. Лицо у ней перекосилось, щеки блѣдныя, глаза въ слезахъ, и безсмысленно не то кричитъ, не то плачетъ. Тутъ прорвалась моя плотина. Я закричала и удивилась даже звуку, вылетѣвшему изъ горла: такой онъ былъ дикій и чуждый мнѣ. Потомъ бросилась. Потомъ схватила пѣвицу... что я дѣлала?-- Кажется, руку ей поцѣловала, или платье... Что-то такое. Кругомъ мелькали лица въ слезахъ, восторженныя, иныя совсѣмъ злыя и мрачныя, руки хлопали до боли, до изступленія. Къ "ней" тянулись сотни. Давили другъ друга; и кого давили, тотъ видимо не чувствовалъ боли. А кто прикасался къ ней, тотъ даже просвѣтлялся отъ блаженства. Именно просвѣтлялся. Но интересна Зацѣпина. Пѣвица вручила ей, какъ близко стоявшей, свой атласный sorti de bal, мѣшавшій принимать восторги, и Зацѣпина, радостная, просвѣтленная до умилительной прозрачности, хныкала, какъ ребенокъ. Sorti de bal она положительно держала, какъ святыню: съ благоговѣйной осторожностью и съ трепетомъ. Точно предъ Мадонной предстояла. Я увидала ее, когда меня уже оттерли отъ пѣвицы. Что же я предприняла? Ахъ, я подошла къ Зацѣпиной и нѣжно подержала въ рукѣ горностаевую опушку атласной вещицы. Помню, во мнѣ было что-то виноватое и робкое, когда я осторожно прикоснулась къ горностаю, и вотъ ужь увѣрена, что посмотрѣла тогда на Зацѣпину заискивающимъ взоромъ. Я держала горностай -- даже зажмурилась отъ наслажденія; казалось, плѣнительную близость пѣвицы ощутила... И я увѣрена, что лицо у меня расплывалось, какъ кисель, въ приторной улыбкѣ. Фу, мерзость!
А дальше ужь и не помню. Все кружилось: лица, люстры... Выходила безсчетное число разъ пѣвица и составляла собою какой-то царственный центръ. Вотъ бы могла вести всѣхъ на смерть!.. А ужь ногой наступить -- на всякаго бы могла. Все въ ней казалось ужасно обворожительнымъ и нисколько не земнымъ: голосъ, фигура, лицо, руки, обнажонныя безъ всякой мѣры... А вѣдь я ее видѣла прежде: ходили разъ просить N на нашемъ вечерѣ участвовать, и она у него сидѣла. Просто холеная, теплая баба, какъ сказали бы у насъ въ деревнѣ. А тутъ -- царица лучезарная!
Хорошо. Это вчера, а теперь? Пѣла хорошо, это безспорно. Это я сознаю. Восторговъ такихъ не стоила, это я тоже сознаю. За что? Встань-ка изъ гроба Добролюбовъ, я бы даже ему платье не поцѣловала, да онъ и не далъ бы... А вѣдь то Добролюбовъ! Гдѣ же причина? Кто поднялъ мои нервы и сдѣлалъ "невмѣняемой", какъ говорятъ юристы? Вечеръ, разъ -- вечеръ всегда это продѣлываетъ -- сборы, хлопоты, затѣмъ толпа. Вотъ это главное. Кругомъ она виновата. Есть какое-то сообщеніе между людьми толпы, токъ, который пронизываетъ ихъ всѣхъ вмѣстѣ, зараза какая-то... Зараза восторга! Зараза эмоціональныхъ чувствъ... и вотъ что еще важно: всѣ уши прожужжали: божественная пѣвица! очаровательная пѣвица! дива! чудо восьмое!.. Апоѳозъ витаетъ, тѣмъ болѣе, что недоступны цѣны итальянской оперы. А тутъ этотъ апоѳозъ на эстраду выходитъ въ плоть и кровь одѣтый, да еще въ шелковое платье. Натягиваетъ, натягиваетъ нервы... Но главное, эти кликуши, эти Зацѣпины. Точно пуговица отъ электрическаго звонка -- подавятъ въ нее и завопитъ во всѣ легкія. А за ней и лѣзутъ... Точно пороховой погребъ взорвется.
Да, это вчера. Но что же сегодня? Какъ встала -- стыдно, а теперь -- смѣшно. Поди, встрѣчусь съ "дикой" на улицѣ, даже дорогу не дамъ... Это надо обдумать. Восторги... восторги толпы... Неужели всегда безплодны, и всегда отъ нихъ горечь, какъ отъ похмѣлья?.. Ну, во вторникъ восторгъ, а въ среду?-- въ среду лекціи, уроки, книги и... ощущеніе стыда. И такъ у всѣхъ?.. У всѣхъ здоровыхъ и нормальныхъ, у всѣхъ такъ. Надо констатировать: восторгъ толпы, не утилизированный тотчасъ же, оставляетъ по себѣ гарь и копоть. Иногда даже невыгоденъ для того, кто служитъ предметомъ восторга, ибо даетъ каверзный осадокъ... И вообще ничего не доказываетъ, кромѣ "психическаго" зараженія. А еще доказываетъ чрезвычайную подвижность чувственныхъ воспріятій... А еще доказываетъ стихійную ихъ силу, безсмысленную, какъ гроза или какъ ураганъ, и, къ счастію, кратковременную... У Толстого великолѣпно описано убійство Верещагина. Какъ глупо, однако, человѣчество!
Но есть ли законы для этой силы? Можно ли на ея проявленіяхъ строить "положительныя" теоріи? Очень даже можно, но зато и ужасно легко повязнуть въ недоразумѣніяхъ. Интересно строили эти теоріи, когда Людовикъ "Возлюбленный" въѣзжалъ въ Парижъ, или не строили? Я думаю, строили.
Она встала, подошла къ столу и ощупью написала на первомъ попавшемся клочкѣ: " Теоріи, построенныя на видимыхъ проявленіяхъ восторга толпы, шатки и глупы, ибо принимаютъ за чистую монету патологическій фантомъ. Теоріи, принимающія во вниманіе этотъ "фантомъ", какъ " иксъ ", склонный къ инерціи и потому доступный утилизированію -- достойны вниманія "
-- Растаяла! Мечтаешь! Звуки небесные вспоминаешь! съ радостнымъ взвизгиваніемъ воскликнула быстро вошедшая дѣвушка.
Королёва вмѣсто отвѣта чиркнула спичкой и освѣтила вошедшую. Подвижныя черты, воспаленный взглядъ, наивный и восторженный, нѣжные русые волосы, длинными прядями выпадавшіе изъ-подъ обтертой когда-то собольей шапочки -- выступили изъ темноты.
-- Это ты, Зацѣпина? холодно вымолвила Королёва и стала зажигать лампу.