Понесла опять вьюга, свирѣпая, дикая... Поле снова застонало. Лошади прозябли и, безъ всякаго понуканія, двинулись. Яковъ пошелъ позади... Колокольчики, отъ настывшаго на нихъ снѣга, додавали какіе-то деревянные звуки.
Григорія слѣдъ простылъ... Мнѣ невольно вспомнились его дѣтишки малъ-мала меньше, хворая жена... "Поѣхалъ бы онъ провожать меня, если бы у него были въ карманѣ эти несчастные два рубля?" подумалъ я. "А тебя-то куда чортъ несъ?" помимо моей воли всталъ неутѣшительный вопросъ. "Кто тебѣ далъ право рисковать жизнью людей?.." -- "Два рубля дали мнѣ это право..." какъ-то самъ-собою сказался ироническій отвѣтъ, и больно стало на душѣ...
Спускаемся куда-то подъ гору... Ниже, ниже, и, наконецъ, погружаемся въ сугробъ... Лошади стали. Приходилось вылѣзать изъ саней; дѣлаю попытку -- по поясъ!.. Снѣгъ въ калошахъ, снѣгъ за сапогами...
Послѣ дружныхъ усилій и энергичныхъ понуканій, лошади вывезли изъ сугроба порожнія сани... Мы сѣли въ нихъ, на этотъ разъ рядомъ и плотно до невозможности. Холодная, бѣшено-воющая мгла окружала насъ... Снѣгъ, на ногахъ у меня, таялъ, дрожь охватывала все тѣло.
А. Григорій все на умѣ... Я опять призываю его надорваннымъ голосомъ: "а-э-й!" слышится не то смутное эхо моего возгласа, не то завыванье вьюги... Еще разъ кричу -- ни звука...
Мною овладѣваетъ какая-то апатія: какъ-будто во сну клонитъ, но я не сплю... Яковъ сосредоточенно молчитъ, и только что-то изрѣдка шепчетъ... Должно быть, нещадно ругаетъ и меня, и вьюгу, и все... А можетъ и не ругается, а вспоминаетъ что? Можетъ, мать свою вспоминаетъ, суетливую, словоохотливую старушку? Или свою незатѣйливую крестьянскую обстановку съ ея рабочими буднями, съ ея праздниками "на улицѣ", гдѣ до ранней зорюшки тянется то тоскливая, то ухарская пѣсня, слышится топотъ трепака, треньканье балалайки, звонкій хохотъ дѣвокъ и молодицъ... Можетъ, и возлюбленную какую вспомнилъ, съ черной соболиной бровью, съ высокою, крѣпкой грудью, съ любовными рѣчами гдѣ-нибудь въ душистомъ коноплянникѣ, или у плота на берегу широкой, тихой рѣчки, въ которой ярко отражается жаркое лѣтнее солнышко?.. Кто его знаетъ...
Все холоднѣе становится тѣлу...
Я высоко приподнялъ бобровый воротникъ моей шубы, и накрылся имъ совсѣмъ съ лицомъ. Отрадное чувство теплоты охватило меня. На мигъ я вполнѣ отдался этому чувству, -- какъ будто вьюга не ревѣла, снѣгъ не падалъ тучами съ неба... Крѣпкая ругань Якова вывела меня изъ этого полу-безсознательнаго состоянія... "А вѣдь замерзнемъ", промелькнуло въ головѣ... Жгучая тоска по жизни охватила меня... Жизнь эта казалась такой полной, такой осмысленной... Все ея горе, всѣ ея невзгода отступали въ какую-то недосягаемую даль...
Воспоминанія, одно другого заманчивѣй, зароились въ головѣ... То вспомнится далекое дѣтство... Яркая зелень муравы на лужайкѣ... Звонкіе голоса дѣтей, играющихъ на той лужайкѣ... Залитый бѣлыми, пахучими цвѣтами вишенникъ въ саду... Веселый птичій гамъ въ далекой рощѣ,-- тамъ, за садомъ... Тихая рѣка, поросшая коблами и зеленымъ камышомъ; за рѣкой -- поемные луга съ безчисленными, блестящими какъ зеркало, озерами, необъятная даль, подернутая сизымъ туманомъ, и надъ всѣмъ этимъ привольемъ -- чудно-сверкающее майское солнышко...
-- Ну! окаянныя,-- остановились!-- сердито кричитъ Яковъ за лошадей, и сани порывисто ныряютъ изъ сугроба... Воротникъ мой распахивается, и холодный снѣгъ летитъ въ лицо... Я снова старательно закрываю его, снова нагрѣваюсь дыханіемъ и снова заманчивое прошлое встаетъ предо мною...