-- А ты не пьянъ?-- обращаюсь я къ зипуну, съ трудомъ отрываясь отъ тоскливыхъ звуковъ вьюги.
-- Росники въ ротъ не бралъ...-- отвѣчаетъ зипунъ, хватаясь за шапку. Въ голосѣ какая-то истома чудится, отъ всей фигуры вѣетъ безпомощностью и крайнимъ смиреніемъ...
-- Ну, ладно. Какъ же ты, верхомъ, что-ль поѣдешь?
-- Да поѣдемте ко мнѣ, тамъ видно будетъ... Вотъ у свата былъ, прощался...-- неизвѣстно для чего прибавилъ онъ, мѣшковато усаживаясь на облучкѣ.
Тронулись, ѣдемъ. Зипунъ кажетъ безчисленные переулки. Вѣтеръ рвется и воетъ въ тѣсномъ пространствѣ и назойливо заворачиваетъ воротникъ моей шубы. Лошади поминутно прерываютъ рысь въ глубокихъ сугробахъ... Наконецъ, избы рѣдѣютъ, и видно ужъ чистое поле.
-- Далеко дворъ-то твой?
-- Да вотъ неподалеку...-- ёжась и укутываясь въ свой дрянной зипунишко, чуть слышно отвѣчаетъ мужичёнко.
Подъѣхали къ концу села. Одинокая избушка изъ необозженаго кирпича стоитъ на отлетѣ, краемъ къ крутому оврагу. Съ одной сторонѣ избы прилѣплено что-то въ родѣ хлѣва. Давно покинутая борона съ похиленными зубьями придерживаетъ ветхую крышу на избѣ, а вѣтеръ, дико воя, какъ-бы негодуя на слабую преграду, щетинитъ и рветъ изъ-подъ бороны черную, полуистлѣвшую солому. Бѣдно... глухо...
Трубы на крышѣ не было. "Знать по черному", -- подумалъ я.
-- Слѣзайте, погрѣйтесь покуда...