-- Ну, это, пожалуй, не лишнее!
Я стряхнулъ съ себя снѣгъ, налегшій густымъ слоемъ, и направился въ избу. Толкнулъ дверь въ сѣни... Она подалась съ какимъ-то жалобнымъ скрипомъ, снѣгъ ворвался за мною... Ощупью я нашелъ другую дверь,-- та была на болѣе гладкихъ петляхъ и не скрипнула. Тихо я вошелъ въ избу. Удушливымъ, гнилымъ воздухомъ пахнуло на меня... Я остановился у порога. Ребенокъ плакалъ гдѣ-то въ темнотѣ, слабо скрипѣла колыбель...
Плачъ этого ребенка поразилъ меня: мнѣ не доводилось слышать такихъ тоскливыхъ, такихъ ноющихъ нотокъ... Это не было капризное хныканье избалованнаго ребенка, это даже не было выраженіемъ требованія чего-либо. Въ немъ, въ этомъ еле-слышномъ, тягучемъ плачѣ, изрѣдка прерываемомъ такимъ же тихимъ, безпомощнымъ всхлипываніемъ, такъ и чудилась за-сердце хватающая жалоба,-- жалоба на долю, на судьбу, на ту неумолимую судьбу, что бросила въ гниль, тѣсноту и голую, безшабашную бѣдность чистое, ни въ чемъ неповинное, созданіе...
Съ пеленокъ мученикъ.
Вой вѣтра въ разбитую оконницу какъ-то странно подлаживалъ къ дѣтскому плачу: онъ то порывисто заглушалъ ее, то, какъ-бы подъ сурдиною, рабски слѣдилъ за скорбною нотою... Утѣшая и убаюкивая, въ тонъ и гармонію съ этимъ душу надрывающимъ дуэтомъ, слышалась пѣсня матери... Правда, не пѣсня, а причитанье какое-то...
Баю-баюшки-баю
Баю дитятку мою...
Ходитъ котикъ ночевать
Мою дитятку качать...
Я кашлянулъ.