-- Ахъ, Господи!.. Кто-й-то?-- спросилъ слегка встревоженный женскій голосъ.
Я разсказалъ въ чемъ дѣло. Баба засуетилась, нашла свѣтецъ; я услужилъ ей спичкой, и мы соединенными усиліями зажгли огонь. Теленокъ, привязанный у печки, заревѣлъ благимъ матомъ и отчаянно запрыгалъ,-- вѣроятно, обрадовавшись свѣту... Подъ ногами шелестѣла мокрая, перегнившая солома.
-- Охъ, и погода же!.. Да куда-жъ васъ несетъ экую пору?
-- Къ Панкратову.
-- Ишь ты, ближній свѣтъ!..-- баба покачала головой: -- право, оставайтесь... Да я и Гришку не пущу... Ну, долго ли до грѣха!.. Вы ужъ лучше ночуйте; я бы соломы настлала... въ сѣнцахъ свѣжая есть.
Я отказался. Она слезливо посмотрѣла на меня и молча отвернулась къ окну, за которымъ все выше и выше поднимался сугробъ.
Ребенокъ умолкъ; хрипливое, тяжелое дыханье доносилось изъ колыбели. Баба, подгорюнившись, стояла, прислонясь въ печкѣ. Вся она была какая-то жалкая... Выраженіе безпомощности и тоскливой покорности застыло на некрасивомъ, испитомъ лицѣ... Въ голосѣ слышалось уныніе и рѣдко-рѣдко прорывалась какая-то дѣтски-брюзгливая злость. У ней было много общаго съ мужемъ.
-- Что-жъ, маслину-то весело гуляли?-- спросилъ я.
-- И, батюшка, какое ужъ тутъ гулянье... На соль не хватаетъ... Мук а, почитай, на исходѣ, а до новины-то два раза ноги протянешь... Не до гуляньевъ тутъ...
Съ печки робко свѣсилась дѣтская головка.